Не сходите с ума - Обратитесь к психоаналитику

Классический психоанализ

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта
En/ Ru
Главная

Закономерности формирования и функционирования "Я" человека.

E-mail Печать PDF

 

Закономерности формирования и функционирования

«Я» человека.

 

 

Содержание:

- В качестве вступления

- Понятие «Я» человека

- «Я», как явление

- «Я» в вербальном тексте символов

- «Я» в тексте невербальных символов

- Основные противоречия, которые человек вынужден преодолевать в процессе формирования своего «Я»

- Структура «Я» человека

- Истинное «Я» человека

- Идеальное «Я» человека

- Простой режим освоение человеком своего идеального «Я» формирование человеком тела собственной могущности

- «Сверх – Я»

- Предпосылки появления у человека идеала «Я»

- Идеал «Я»

- Логика появления и формирования идеала «Я»

- Образование «Не-Я»

- Основа психической динамики между человеком и его «не-Я». Формирование у человека представления о существовании личности его «тени».

- Борьба с отцом  за обладание матерью – очередной этап восстановления человеком состояния утробного единства с матерью.

- Появление в структуре идеала «Я» образа победителя.

- Доопределение сверх -Я фигурой "побежденного" родителя.

Возможность начала человеком игры в «послушного родительской воле».

- Стабилизация человеком своей психики после водружения им фигуры «побежденного» родителя на место своего сверх-Я:

Помещение ребенком в структуру своего идеала "Я" представления о своей априорной социальной исключительности – действие, призванное стабилизировать психику после доопределения им сверх-Я фигурой "побежденного" родителя.

Замещение в структуре идеала «Я» образа победителя на образ «исключительного».

- Изменение структуры психодинамических отношений между человеком и его "не-Я".

- Усложнение структуры идеала «Я».

- Латентный период в развитии кэдэл. Окончание латентного периода в развитии кэдэл.

- Появление у идеала “Я” функции вытеснения инцестуальных побуждений.

- Проблемы вытеснения инцестуальных побуждений. Появление у представления о своей априорной социальной исключительности функции вытеснения запретных побуждений.

- Проблемы вытеснения инцестуальных побуждений.  Появление вспомогательного идеала Я.

- Проблемы вытеснения инцестуальных побуждений. Создание человеком безопасных каналов реализации либидо. Появление в психике безопасного сексуального объекта. Мастурбация - как способ избавления от опасного либидо.

- Проблема вытеснения инцестуальных побуждений:

Реализации инцестуальных побуждений исподволь остается основной целью при создании человеком безопасного канала реализации либидо.

Негативные следствия «превращения» безопасного сексуального объекта в инцестуальный.

- Переход человека из родительского «аквариума» в среду доминантного противостояния. Три режима реализации человеком своей конечной причинности.

Три режима реализации человеком своей конечной причинности.

- Столкновение со средой доминантного противостояния для человека находящегося в псевдосимволическом режиме реализации происходит крайне травматично.

- Актуализация потенциальных психических проблем связанная с перегрузкой, испытываемой «инфантильным идеалом» при столкновении со средой доминантного противостояния.

Столкновение человека со средой доминантного противостояния актуализирует в нем переживание собственной ничтожности перед могуществом своего сверх-Я

- Столкновение человека со средой доминантного противостояния приводит к разбалансировке его кэдэл.

- Представление о структуре психической патологии, лечение которой входит в компетенцию психоанализа.

 

 

- В качестве вступления.

Данная работа продолжает тему природы человека, начатую в работах: «Определяющее влияние собственного онтологического присутствия на характер деятельности субъекта», «Субъект, как объект психологического исследования», «Атрибуты субъективности».

Разговор о закономерностях формирования и функционирования "Я" человека, является, по сути, разговором о психике человека; так как, психика, по моему разумению, есть, как раз, процесс формирования и функционирования "Я" человека.

Понятие «человек» достаточно полно раскрыто мною в работе «Субъект, как объект психологического исследования»

 

- Понятие «Я» человека.

«Я» - это искомое представление человека о себе. Данное представление формируется человеком из потенциального «Я», которым можно назвать материал, являющийся человеку возможностью для формирования искомого представления о себе.

Потенциальное «Я» человека включает в себя, в том числе, и материал непригодный для образования человеком своего «Я», такой материал отторгается человеком; в отторгнутом состоянии он образует пространство «не-Я» человека.

«Я» человека обладает устойчивостью, которая обеспечивается перманентным усилием человек. Человек вынужден перманентно воспроизводить искомое представление о себе

«Я» человека - это вынужденная форма бытия человека в мире.

«Я» - является возможностью реализации человеком своей конечной причинности в мире в условиях основного противоречия своего существования в нем.

«Не-Я» является человеку разрушительной возможностью реализации, что определяет амбивалентное отношение человека со своим «не-Я»: как возможность реализации «не-Я» притягивает человека, а как возможность гибели - отталкивает.

«Я» - представление человека о себе, являющееся, на момент формирования, для него единственно возможной формой реализации своей конечной причинности в представленном им мире.

Между человеком и его «Я» всегда есть зазор. Этот зазор может изменяться в зависимости от потребности реализации человеком своей конечной причинности. Чем больше проблем с реализацией, тем зазор меньше; чем больше у человека проблем с реализацией, тем более он склонен идентифицировать себя со своим представлением о себе, тем ближе к сознанию данное представление.

Представление человека о себе всегда находится в его подсознании. Чем больше у человека проблем с реализацией конечной причинности, тем ближе к сознанию он удерживает представление о себе.

«Я» человека – это перманентный процесс.

«Я» человека – есть создание человеком возможности жизни в «материнском» мире, то есть в мире, помогающем человеку чувствовать себя его хозяином.

Формирование человеком своего «Я» определяется проблемами непосредственной реализации им своей конечной причинности.

Через свое «Я» человек утверждает себя хозяином в мире.

"Я" можно представить в виде набора программ реализации человеком своей конечной причинности в ситуациях, которые подавляют его, как конечную причину мира. Субъектность человека не может существовать вне его «Я».

«Я» человека - перманентно разрушающаяся конструкция, что обусловлено основным противоречием существования человека в мире. Мир перманентно поглощает человека, не дает ему права на существование в том качестве, на которое он рассчитывает.  Искомое представление о себе человек вынужден поддерживать таким же перманентным усилием.

Отношение человека к своему «Я» амбивалентно: с одной стороны, без «Я» человек теряет возможность реализации своей конечной причинности в мире, который отторгает его в качестве своей конечной причины. С другой стороны, «Я» человека ограничивает реализацию его природы своими рамками. Человек интуитивно чувствует, что любое его представление о себе дает ему возможность быть конечной причиной только ограниченного пространства, да еще и при определенных условиях. Данное ограничение вызывает у человека агрессию, ему все время кажется, что он достоин большего, поэтому в его «Я» всегда присутствует расширение. Говоря о себе человек как бы намекает, что он больше того, что собеседник может видеть перед собой. И чем больше он сам сомневается в этом, тем больше ему нужен понимающий его собеседник.

Все, что начинается с местоимения «Я» имеет следующее расширение (по нарастающей): сам по себе - особенный – исключительный – избранный – инакий – Бог. Чем сложнее человеку быть конечной причиной своих действий, тем сильнее расширение, тем ближе представление человека о себе к его представлению о Боге. Данное расширение представляется человеку его истинным «Я».

Человек бессознательно (естественно) возлагает на свое «Я» функцию реализации своей конечной причинности в своем мире. Но не всегда «Я» человека помогает ему в данной реализации. Часто «Я» человека формируется неправильно и вместо помощи в реализации конечной причинности несет человеку угнетение его природы. Не имея возможности самостоятельно перестроить структуру своего неэффективного «Я» адекватным образом человек вынужден осуществить данную перестройку неадекватно. Сумасшествие и есть, собственно, следствие неадекватной перестройки человеком своего неэффективного «Я». Неадекватно перестроенное «Я» оказывается нежизнеспособным, постепенно обрастает негативными артефактами, делающими существование человека в мире крайне затруднительным. Возможна, конечно, и адекватная перестройка.

Представление человека о мире формируется им с целью создания возможности прохождения искомого представления о себе, своего «Я», через принцип реальности.

Представление о мире должно быть таково, чтобы искомое представление человека о себе не выглядело странным и нелогичным.

Но, в силу того, что полноценная реализация конечной причинности может произойти только в объективном мире, а не в представлении человека о мире, возможности человека в подгонке представления о мире под нужды формирования своего «Я» крайне ограничены. В этом основная причина возникновения психопатологии.

В случае, когда для овладения матерью человек вынужден формировать такое представление о себе, которое предполагает совершенно неадекватное представление об объективной реальности - объективная реальность начинает отторгать претензии человека на место конечной причины самое себя, тем самым, подавляя его как конечную причину собственных действий. Человек сходит с ума от того, что все его усилия по реализации своей конечной причинности, в рамках очевидного для него представления о себе и о мире, приводят к прямо противоположному результату и ничего он с этим сделать не может.

«Я» человека имеет предзаданный вид: в результате строительства человеком своего «Я» с необходимостью получается всегда один и тот же результат - «Я – конечная причина мира».

 

- «Я», как явление.

«Я» человека существует в виде символического текста, который в свою очередь, можно разделить на: вербальный текст символов и текст невербальных символов.

Текст, передаваемый человеком Другому посредством символов своего «Я», в конечном итоге всегда есть представление о себе как о конечной причине мира. Другой, своим желанием воспринять данный текст, косвенно подтверждает эту претензию человека.

Другой появляется в результате бессознательной проекции человеком на считывающего символический текст его «Я» образа своей матери.

 

- «Я» в вербальном тексте символов.

Вербальный текст символов «Я» - это все, что человек говорит. За всем что человек говорит обнаруживается процесс строительства человеком искомого представление о себе. В этом смысле речь носит символический характер.

Речь – есть процесс утверждения человеком своего представления о себе в глазах Другого.

Речь человека не является произвольной, можно говорить о символическом характере речи человека. То, что человек говорит, как он это говорит; что он не хочет говорить, как он это не говорит - все это - есть явление его представления о себе.

Даже на уровне простой житейской интуиции очевидно, что речь человека программируется образом, с которым он себя идентифицирует. Можно сказать, что слушая человека мы слышим его искомый образ. И  чем менее человек способен адаптировать свой образ к актуальной ситуации общения тем более доступным оказывается его образ для наблюдения. Иначе говоря, чем менее человек способен контролировать свою психику, тем более рельефным оказывается образ, с которым он себя идентифицирует. Так, например, легко определить когда говорит: гей, монашка, бандит, барыня, "блондинка", интеллектуал и пр. Манера говорить, используемые слова и логические конструкции, все очень характерно для соответствующего образа и легко идентифицируется с ним. Когда человек более здоров психически и старается, по крайней мере, не травмировать окружающих своими жизненными установками, определить его идентификацию технически сложнее, но вполне возможно, особенно, если окружающие еще не в курсе какой он замечательный.

Здесь важно акцентировать внимание на том, что возможность человека к использованию слов и логических конструкций ограничена его образом и диктуется им. Так, например, вы никогда не сможете добиться от человека использования слов сексуальной тематики, если он идентифицирует себя с образом, для которого секс является табуированной темой. В анализе это явление хорошо видно: асексуальный образ  не дает анализанту возможности поднять сексуальную проблему, которая его очевидно беспокоит; в его словаре, просто, не оказывается нужных слов. Когда психоаналитик пытается разобраться с тем, что наговорил ему анализант, оказывается, что понять его трудно, потому что он старательно избегает ключевых для рассказа о сексе слов и фраз. И даже когда аналитик уточняет: действительно ли говоря "волнение" анализант имеет в виду "сексуальное возбуждение", тот отвечает утвердительно, но продолжает подменять понятия.

Или, например, анализант-гей не может произнести «Я хочу секса с женщиной»; хотя, по анализу его желание оказаться в постели с женщиной очевидно даже для него самого. Он пытается произнести эту фразу, понимая, что сексуальная цель в его общении с женщиной действительно присутствует, но не может это сделать физически. Создается впечатление, что слова застревают у него в горле. Когда психоаналитик акцентирует внимание анализанта на вытеснении им сексуальной цели в общении с женщиной, он так и говорит: «Эту фразу я произнести не могу, потому что я не могу хотеть секса с женщиной. Я же гей!».

Рассказ человека о себе оказывается продуктом переработки им событий своей внутренней и внешней жизни с целью подтверждения его искомого представления о себе. В этом смысле, понятие объективности к вербальному тексту «Я» неприменимо. Все, что человек говорит о себе является искомой для него конструкцией. Разница между бредом величия больного шизофренией и тем, что говорит о себе здоровый человек обнаруживается только в отношении к собеседнику. Для больного шизофренией критика собеседника не имеет никакого значения, а здоровый человек ориентируется в построении своего рассказа на критику сидящего напротив. Сами же тексты принципиально не отличаются. Так например, человек говорит о себе «Я – чемпион мира» и мы знаем, что он действительно чемпион мира, вроде бы это объективное утверждение, но при более пристальном знакомстве мы обнаруживаем за этим утверждением скрытое, а часто и не очень скрытое, расширение типа «Я звезда». И это расширение оказывается тем, что человек хочет сказать о себе на самом деле. Чем, спрашивается, утверждение «Я звезда», чемпиона мира, отличается от утверждения «Я небесный посланец» шизофреника, по сути, ничем. Отличие состоит только в том, что, в первом случае, собеседник должен сам извлечь нужный «спортсмену» контекст, а во втором - мнение собеседника вообще никого не интересует.

Символический характер человеческой речи лучше всего виден в процессе психоанализа. Психоанализ, как метод проникновения в бессознательное человека, основан, как раз, на том, что любое(!) слово, произносимое человеком является символом его бессознательно протекающих психических процессов.

Так, например, анализант утверждает, что все мужчины - «козлы»: данная установка является основой для интерпретации всех коллизий, происходящих с ней в личной жизни. Все попытки психоаналитика подвергнуть данное утверждение критике ни к чему не приводят, утверждение остается в такой же категоричной и некритичной форме, анализант готова защищать его до истерики. Интересно, что такую примитивную конструкцию отстаивает вполне интеллигентная женщина с высшим филологическим образованием. Казалось бы, человек, который свободно переводит с двух языков и чувствует себя экспертом в современной поэзии могла бы основывать свое представление о противоположном поле на более сложных конструкциях, однако ж - "козлы" и все тут.  В процессе психоанализа выяснилось, что "козлами" мужчины становятся после секса, потому что бросают своих любовниц и не заботятся о них, а до секса все мужчины - "павианы озабоченные, им только секса от женщины и надо". Когда из бессознательного анализанта появился образ «Я - девушка, обладающей сексуальной сверхценностью», с которым она себя идентифицировала, то все стало на свои места: только при условии, что все(!) мужчины "павианы…", а впоследствии и "козлы", образ сексуальной сверхценности имеет смысл, то есть, может быть пропущен принципом реальности. Вне представления о мужчинах, как о сексуально озабоченных павианах легитимное существование образа сексуально сверхценного существа невозможно.

- «Я» в тексте невербальных символов.

Текст невербальных символов «Я» - это связанная структура невербальных символов, созданная человеком на базе искомого представления о себе (своей собственной природе), призванная служить подтверждением легитимности данного представления.

Наблюдателю, не обязательно внешнему, «Я» человека является в виде невербальных символов его представления о себе, принятых в его референтном социуме за таковые. Данный символы образуют текст невербальных символов «Я», лейтмотивом которого является акцентированное представление о своей априорной социальной исключительности.

Текст невербальных символов «Я» - есть посылка человека Другому. Любой используемый человеком символ всегда есть его посылка Другому, которую человек использует для того, чтобы предстать перед Другим в нужном для себя контексте.

Текст невербальных символов «Я» является такой же посылкой Другому, как и любая другая символика. Строго говоря, любая символика, используемая человеком - это составляющая невербального текста символов его "Я".

Символы, используемые человеком для построения текста невербальных символов своего «Я», в конечном итоге, являются символами его акцентированного представления о своей априорной социальной исключительности.

Текст невербальных символов «Я» человека должен донести до Другого акцент на своей априорной социальной исключительности.

Текст невербальных символов «Я» является подпоркой, помогающей человеку удержать от падения в ничтожество его представления о себе.

Человек прибегает к тексту невербальных символов в том случае, когда вербальный текст символов оказывается настолько некритичным, что найти референтного Другого, готового его выслушать, не представляется возможным. Для текста невербальных символов найти референтного Другого, готового его выслушать, гораздо проще в силу того, что невербальный символ представляет собой свернутый текст, передаваемый в социальное пространство одномоментно весь. Окружающие оказываются вынужденными выслушать полностью речь доказывающую непреложно, что носитель данного символа представляет собой априорно исключительное социальное явление. Любая их реакция будет легко интерпретирована носителем символа, как подтверждение своей априорной социальной исключительности. Агрессия социума для соответствующей интерпретации подходит не меньше, чем одобрение.

Текст невербальных символов «Я», по бессознательному сценарию человека должен считать Другой сам. Прототипом Другого является мать человека.

Текст невербальных символов «Я» - это самый сокровенный, но и самый некритичный рассказ человека о себе. Поэтому текст, передаваемый через невербальную символику переводится в вербальную форму, преимущественно, перед внутренним зрителем, прототипом которого является мать.

Явление невербальной символики "Я" обнаруживается повсеместно, где есть человек. Посмотрите на человека и вы почти наверняка столкнетесь с символами его априорной социальной исключительности. Другое дело, что не все символы читаются сходу, некоторые требуют пояснения, а содержание некоторых нарочито скрыто, они предназначены для узкого круга "избранных". Но большинство символики все же легко читается, так как, написана она именно для того, чтобы ее смогли прочитать как можно большее число людей.

Конечно, человеку хочется, чтобы люди не только читали, написанный для них текст символов, но и соглашались с контекстом, что происходит далеко не всегда. Вывод, который, по бессознательному сценарию человека, окружающие должны сделать, прочитав текст невербальных символов его «Я», с некоторыми вариациями, всегда один и тот же - "я априорно лучше всех". Кроме папы с мамой такой контекст готовы считать, тем более согласиться с ним, далеко не все, - в этом проблема коммуникации.

Стою на улице в центре Москвы и собираю символические послания для примера, и примеры идут один за одним только успевай записывать.

Вот идет молоденькая, совсем тоненькая девушка практически без одежды. Даже беглого взгляда хватает чтобы понять, что ее молодое худое и длинноногое тело является символом ее сексуальной сверхценности. Легко читается следующий текст: "Все мужчины мною восхищаются, все меня хотят, я приз для победителя, но окружающие могут не волноваться, из этого круга меня не получит никто". Судя по тому, что девушку акцентировано не интересуют окружающие, какой-то мужчина активно участвует в этом спектакле под названием "Я - звезда". "Я - звезда" - это собственно, тот самый вывод, который должны сделать окружающие, глядя на ее худое, местами прикрытое дорогими тряпочками девичье тело.

А вот еще одна худая девушка. В отличие от предыдущей у нее некрасивое, изможденное лицо. Но, похоже, что, как раз, эта изможденность, подчеркнутая большими впалыми глазами, является основным символом ее духовности, может быть уже инакости. На последнее указывают еще ряд символов, принадлежности к особому миру. Это в первую очередь совершенно вычурная, почти ритуальная одежда: узкие цветастые штаны из легкой ткани с мотней ниже колен, на узких плечиках намотано, что-то типа индийского сари, поверх "сари" еще какая-то дизайнерская вещь. Впечатление ритуальности облика должны усилить: отсутствие макияжа, огромное количество разноцветных косичек, замысловатые пирсинг, деревянные и глиняные дизайнерские бусы с эзотерическими амулетами и талисманами и, наконец, огромная парусиновая сумка ручной работы, и непонятного предназначения.

Из перехода выходит молодой человек, хороший пример для демонстрации понятия «текст невербальных символов «Я». Прекрасный экземпляр; жара, а он в шипованой косухе. Надо быть сильно мотивированным, чтобы в мае ходить в кожаных штанах и куртке. Очевидно, что у этого металлиста выбора нет, без всех этих кожано-железных "доспехов" ему было бы совсем плохо. Психоанализ показывает, что символы мужественности должны блокировать в бессознательном побуждения к безусловному подчинению, ядром которых являются пассивные гомосексуальные фантазии, но в данном случае конкретика вытесняемой проблемы нам не важна. В контексте разговора о тексте невербальных символов "Я" важно, что вся эта кожано-клепаная символика должна донести до окружающих его представление о себе как о "настоящем мужчине". Для пущего эффекта металлисты еще пьют водку, курят крепкие сигареты, ругаются матом, слушают тяжелый рок и ненавидят гомосексуалистов. И окружающие, по бессознательному сценарию металлиста, посредством данной символики должны узнать в нем "настоящего мужчину" и общаться с ним соответственно. Если ему удается запугать окружающих, то он и сам начинает верить в то, что он "настоящий мужчина" и забывает о всех своих пассивных побуждениях.

Здесь следует сделать акцент на том, что речь идет именно об  имманентном сценарии развития событий, что там в действительности видят окружающие, глядя на его шипы, это еще большой вопрос. Когда молодой человек одет в косуху, то он уверен, что он страшен для окружающих, и что никому не придет в голову ухаживать за ним как за женщиной. Именно эта уверенность, по сути, априорная, успокаивает его. Если же, он оказывается без своих символов мужественности, то встреча с патогенным стимулом становится возможной, и он оказывается в опасности. Какой именно стимул является для молодого человека патогенным в данном случае, опять же, не важно - важен принцип: символы, входящие в структуру невербальной символики "Я" человека, по его бессознательному сценарию, делают невозможной его встречу со стимулом, связывающим сознание человека с вытесняемым им душевным материалом.

Вот идет "тургеневская" девушка: длинные распущенные волосы, простое длинное платье, белые носочки, отсутствие косметики, деревянные бусы и отвлеченный взгляд, очевидно должны продемонстрировать окружающим, что она существо духовное и, разумеется, высшее.

Замечательно наблюдать, как совершенно спившаяся женщина, которая не хотела иметь собственной воли и в лучшие годы своей жизни, удерживая равновесие у пивного ларька, истерично выговаривает своему очередному сожителю: «Ты же знаешь, я пью только «Охоту». Пьет она очевидно, что нальют, но в своем представлении о себе – она никогда и ни за что, хоть под страхом жуткой казни не будет пить ничего кроме «Охоты»: тем и жива, человек все же.

Конечно, больше всего символики, которую можно встретить повсеместно,  связано с понятием "жизненного успеха" и синонимичными с ним понятиями: "солидность", "респектабельность", "буржуазность", "состоятельность", "красивая жизнь" и пр. Символы данных понятий мы можем в изобилии наблюдать совершенно невооруженным глазом. Стремление получать и демонстрировать данные символы без преувеличения можно назвать навязчивым, это видно и без патопсихологического исследования.

Столкнувшись с таким символистом сразу обнаруживаешь, что символика жизненного успеха, как впрочем и любая другая символика, обладает незаконным наполнением. Казалось бы, добыл человек себе и своей семье денег, ну, и сиди себе наслаждайся относительным комфортом. Но, не тут-то было, - он в аристократы лезет, от окружающих себе  чуть- ли не поклонения требует. Вроде бы глупость, какое может быть окружающим дело до его денег, но глупость весьма характерная. Незаконность наполнения символа, как раз, и состоит в его вдруг превращении в символ социального статуса. Это превращение можно наблюдать невооруженным глазом, а если присмотреться, то можно увидеть, что успешный гражданин через символику жизненного успеха стремится протащить  представление о своем априорном превосходстве над окружающими. Конечно, все это расширение стремится к понятию "Божественность", но достигает его, и то не совсем, только в парафренном бреду, который можно наблюдать, к сожалению, не только в психиатрических лечебницах.

Богатый материал для исследования незаконного наполнения символов жизненного успеха представлением о своей априорной социальной исключительности дает нам исследования истории.

Сейчас, в условиях демократии и информационной прозрачности, человеку нелегко открыто культивировать свою элитность или избранность, не говоря уже о звездности и божественности. Заявит, например, человек свои права на избранность, - станет он тем, кем себя воображает, а его тут и спросит милиционер, на каком он, собственно, основании людей на своем большом джипе давит. И не легко будет тому человеку доходчиво объяснить стражу порядка, что он право такое априорное имеет, в силу своей избранности быдло давить, чтобы то знало свое место. И, скорее всего, "избранный" окажется либо в тюрьме, либо в психушке. Именно поэтому эксплуатацию символики, и не только жизненного успеха, представлением о себе как о неком априорно исключительном социальном явлении лучше изучать по хроникам тех периодов мировой истории, когда представление об априорном неравенстве людей было естественным и принималось и теми и этими. Сейчас движение внутри данного символа можно наблюдать разве что в процессе психоанализа.

Обильный материал по теме "как человек становится Богом" предоставляет нам история древнего Египта и Римской империи, именно там мы видим, как совершенно легитимное существование понятия избранности, так и такое же легитимное превращение избранности в божественность. Император Рима, напомню, объявил себя Богом; не в переносном, а в прямом смысле - Богом. Римская аристократия и простые римляне были совсем не против такого превращения своего императора: оно позволяло им теперь уже совершенно законно мыслить себя сопричастными божественному. Польза о такой возможности, как я уже говорил выше, состоит в получении априорного критерия своего превосходства над окружающими, в данном случае над варварами.

Такое же вроде бы незаконное расширение мы можем наблюдать и в отечественной истории: Иван Грозный объявил себя "помазанником Божьим". Последующие русские цари и императоры, хоть и не обладали такой патологической психикой, как Иван IV, но не отказались от божественного характера своей власти. Русская аристократия тоже подпитывала свою психику идеей априорности своей власти над народом. Дескать, царская власть от Бога, а значит и наша от Бога, так как нас царь назначил.

В качестве иллюстрации стремления человека возвысится над окружающими именно по априорному критерию интересна история фашистской Германии. В обсуждаемом контексте примечательно как легко символы жизненного успеха, чем всегда так гордились немцы, превратились в символы избранности. Дескать, и коровы у нас самые толстые и фортепиано в каждом доме, да и сами мы правильные и законопослушные, дорогу только на красный свет переходим. Как скажите после этого мы не избранные другими народами руководить. Но, опять же, нужен именно априорный критерий избранности, поэтому фашисты начали свою избранность размерами черепа мерить, законно предполагая, что чистокровность содержания должна отлиться в некое совершенство формы.

Весьма характерно, что фашисты объявили своим первым делом уничтожение именно евреев. Согласно Ветхому Завету именно евреев Бог объявил своим народом. Таким образом, если кто и является "официально" избранной Богом нацией, то - это только евреи, никакой другой нации Бог таких преференций не выдавал. В контексте темы незаконного присвоения человеком себе символов избранности интересно, что у евреев это присвоение происходит совершенно законно, по крайней мере, для тех, кто мыслит себе из ветхозаветной истории.

Очевидно, что именно в силу законности понятия евреев о собственной избранности, все попытки унизить их национальное самосознание, а таких попыток в истории еврейского народа хватало, не увенчались успехом, и это не смотря на их полную беззащитность: защитить их было просто некому, ведь собственного государства у евреев не было вплоть до самого последнего времени. Этот удивительный факт говорит нам о чрезвычайной важности фактора легитимности понятия о собственной избранности для устойчивости психики. К слову сказать, право быть официально избранной нацией дается евреям очень дорогой ценой: напомню, что Бог дал им это право на совершенно унизительных условиях. Тем кто пытается пролезть в иудеи надо это учитывать.

Человек вынужден расширять не только символику "жизненного успеха", но и любую другую символику до понятия априорной социальной исключительности, потому что именно это представление о себе он и пытается протащить через все эти символы. Не было бы необходимости быть исключительным, ему и вся эта символика была бы не нужна.

В завершении описания явления невербального текста символов "Я" человека хотелось бы поделиться удивительным впечатлением, которое меня часто посещает во время психоаналитических сессий. У анализанта всегда оказывается достаточно средств для отражения даже самых сильных атак на его акцентированное представление о своей априорной социальной исключительности. Даже после обнаружения в анализе, как самой установки на избранность, так и совершенной неспособности анализанта хоть как-то внятно ее обосновать данная установка не разрушается, оставаясь основой интерпретации анализантом происходящего с ним.

 

- Основные противоречия, которые человек вынужден преодолевать в процессе формирования своего «Я».

Все противоречия, который человек вынужден преодолевать в процессе формирования своего «Я» - есть следствия основного противоречия его существования в мире. Не будь основного противоречия, человеку не потребовалось бы возводить здание своего «Я», а соответственно, и преодолевать трудности на этом пути.

Первое противоречие. Основное противоречие преодолевается во время существования человека в утробе матери, и по выходе из утробы человек пытается продлить утробное существование, но в силу того, что мир не является для человека материнским без помощи «матери», готовой воссоздать для него условия утробного существования, это ему не удалось бы никогда.

Разрешение данного противоречия, - воссоздание утробного существования в объективной реальности, - требует овладения «матерью». Говоря «овладение» я имею ввиду возможность поддержания человеком своей естественной уверенности в том, что «мать» его любит и не позволит случится с ним ничему плохому.

NB. Говоря о матери я использовал кавычки, потому что матерью для человека является не женщина, родившая его, а возможность воспринимать мир как предсказуемое и потенциально управляемое им пространство. Данную возможность целесообразно представить некоторым пазлом, который собирается человеком из подходящих структур. В идеале «матерью» человека является родная мать, в этом случае психика наиболее устойчива, но так бывает далеко не всегда. Очень часто человек вынужден делегировать материнскую функцию отцу, как наиболее подходящему объекту. «Матерью» может стать: Родина, государство, Бог и другие метафизические персонажи, родственники, посторонние люди, на которых можно спроецировать «материнскую» фигуру, и даже животные. В большинстве случаев «мать» представляет собой пазл из всех этих перечисленных возможностей; если уж родная мать не выполняет функции «матери», человек добирает данную возможность с запасом и на все случаи жизни.

Вторым противоречием является исходно присутствующее объективное несоответствие между искомым образом матери, - матери, которая нужна человеку, и реальной женщиной, родившей его. Формирование человеком искомого образа своей матери обусловлено необходимостью преодоления основного противоречия своего существования в мире. Для чего мать должна быть абсолютно альтруистичной по отношению к человеку, абсолютно умной и абсолютно всемогущей. Реальная мать, разумеется, такими качествами не обладает и обладать не может. Более того, являясь таким же человеком как и ее ребенок, любая мать бессознательно использует своего ребенка в целях реализации своей конечной причинности. Для чего вгоняет своего ребенка в образ, нужный ей для реализации своего представления о себе и мире. Для овладения матерью человек вынужден подчиняться ее требованиям к себе и идентифицировать себя с образом нужным ей для собственной реализации. Эти первичный идентификации, являясь производными материнского бреда, часто бывают совершенно нежизнеспособны, обрекая ребенка на перманентную борьбу с негативными артефактами существования своего образа в мире. В качестве примера здесь можно привести требование априорной социальной исключительности, предъявляемое матерью к своему ребенку. В соответствии с данными требованиями человек не может не делать акцент на своей априорной социальной исключительности: в противном случае, он рискует быть брошенным матерью, по крайней мере, так ему кажется. Но и быть априорно исключительным тоже невозможно, так как все люди априорно одинаковы. Это противоречие, которое проявится позже при соприкосновении с другими людьми, приносит человеку кучу проблем, которые он будет вынужден решать.

Третьим противоречием можно назвать целый клубок противоречий, которым является комплекс Эдипа-Электры(кэдэл). О данном комплексе я писал в соответствующей сопроводительной статье.

Четвертым глобальным противоречием, дестабилизирующим «Я» человека является несоответствие условий «родительского аквариума» - среды, где происходит первоначальное формирование «Я» человека, условиям «доминантного противостояния» - социальной среды, где «Я» человека продолжает существовать после необходимого выхода из «родительского аквариума».

Образ себя, сформированный человеком для решения проблемы овладения матерью и стабилизации кэдэл оказывается жизнеспособным только в конкретном «родительском аквариуме», то есть там - где окружающие сами принимают и поддерживают акцентированное представление человека о своей априорной социальной исключительности. В среде доминантного противостояния - где акцентированное представление человека о своей априорной социальной исключительности вызывает у окружающих, как минимум, непонимание, как максимум, желание его уничтожить, «Я» человека превращается из инструмента реализации его конечной причинности в инструмент подавления этой самой причинности, что, в конечном итоге и сводит его с ума.

Четвертое противоречие – это, по сути, проявление основного противоречия существование человека в социальном пространстве его существования.

 

- Структура «Я» человека.

Ядро структуры любого «Я» составляет «Истинное «Я», которое есть не что иное, как субъект в чистом виде, оно же - есть статическое бессознательное. «Истинное Я» может существовать только в пространстве идеального Я, которое есть не что иное, как материнский мир, то есть, мир, в котором основное противоречие существования человека в мире в мире отсутствует. Глобальная проблема состоит в том, что вне материнской утробы, пространства идеального «Я» исходно не существует; чтобы оно появилось человеку нужно его организовать, хотя бы в своем представлении.

Для организации пространства идеального «Я» человек создает в своем представлении, или оно само создается, сверх-Я, которое есть не что иное, как естественная проекция человеком собственной конечной причинности в неподконтрольный ему мир. Сверх-Я человека – это действующая причина неподконтрольного ему мира, управляя которой человек восстанавливает ощущение контроля над миром. Для организации возможности управления сверх-Я человек «одевается» в идеал «Я», который есть не что иное, как ответ на вопрос «Почему сверх-Я (мама, папа, начальник, Бог, государство) должно любить именно меня». Для организации идеала «Я» человеку необходимо вытеснить из сознания те естественно присущие себе душевных движений, которые диссонируют с логикой его идеала «Я». В силу того, что диссонирующие душевные движения именно естественные, избавится от них раз и навсегда не получается, процесс вытеснения принимает перманентный характер. Вытесненные душевные движения образуют не-Я человека, а возможности, открывающиеся фактом их наличия его динамическое бессознательное.

 

- Истинное «Я» человека.

Что такое истинное «Я» человека? Истинное «Я» человека – это его определение самого себя, при условии, что он точно знает кто он такой есть на самом деле.

Представляется верным, что став самим собой, то есть, получив таки возможность узнать кто он есть на самом деле, человек сказал бы «Я конечная причина своих действий». Но, находясь в условии основного противоречия своего существования в мире человек лишен такой возможности: не являясь настоящей конечной причиной мира человек не имеет возможности быть конечной причиной своих действий без незаконного представления о себе как о конечной причине мира.

Истинное «Я» человека является его статическим бессознательным.

Истинное «Я» человека является наблюдателю двояко: во-первых, в его рефлекторной агрессии на попытку угнетения его конечной причинности другим человеком, и, во-вторых, в виде нравственности, то есть, опять же, рефлекторном ограничении этой самой рефлекторной агрессии.

NB. Агрессия человека на попытку угнетения своей конечной причинности другим человеком именно рефлекторная.

Характерно, что даже, если человек не хочет реагировать агрессией на унижающие или подчиняющие его действия другого человека, а такое может быть, когда, к примеру, человек пытается исповедовать идеал вроде «божьего агнца на закланье у злого мира», то у него ничего не выходит. В анализе хорошо видно как агрессия непроизвольно наполняет анализанта и портит ему весь спектакль. Выкручиваясь из положения анализант говорит примерно следующее "Нет, я не злюсь на него, он просто плохой человек. Я даже помолюсь за спасение его души, когда он будет гореть в аду".

Рефлекторный характер агрессии, возникающей у человека в ответ на оскорбление или унижение в свой адрес, помогает психоаналитику показать анализанту искусственный характер идеала, с которым тот себя ассоциирует. Так, например, в качестве защиты в том числе и от страха перед отцом анализант культивирует идеал "покладистого и воспитанного человека". В этом образе ему легко избежать конфликта со всевозможными "отцовскими" структурами: он законопослушный гражданин и дисциплинированный сотрудник, всегда готовый по просьбе начальства, за те же деньги, работать столько сколько надо. И все было бы ничего, если бы в один прекрасный момент он не осознал, что просьбы начальника не предполагают отказа. Осознав, унизительность своего положения анализант понимает, что он не может не реагировать, что он должен хоть как-то заявить свой протест. В анализе хорошо видно как анализант пытается снять проблему и придумать какое-нибудь вменяемое оправдание для начальника, но ситуация настолько однозначна, что эти попытки только еще больше унижают анализанта. Конфликт с начальником не по образу, но анализант ничего не может сделать с накрывающей его агрессией. Вместе с тем он понимает насколько страшно ему не только дать начальнику в морду, но хотя бы только высказать ему свое неудовольствие, даже в самой корректной форме. Таким образом, благодаря рефлекторности реакции на унижение в анализе появилась и тема подавляющего страха перед отцом, и тема навязчивости образа "покладистого и послушного".

 

- Идеальное "Я" человека.

Идеальное «Я» человека – это его представление об окружающем его мире. В данном представлении он себя чувствует хозяином данного пространства, конечной причиной происходящего в нем.

Находясь внутри идеального «Я» человек естественно уверен в том, что проблема, которая может возникнуть, никогда не выйдет за пределы его актуальной возможности к ее преодолению.

Пространство идеального «Я» - это пространство представления человека об окружающем его мире, в котором он чувствует себя конечной причиной происходящего.

Пространство идеального «Я» человек воспринимает как собственное тело. Так, например, сидя в своем уютном офисе в центре Москвы я испытываю странную, на первый взгляд агрессию по поводу того, что где-то на Дальнем Востоке, в районе Благовещенска, китайские граждане взяли в аренду сельскохозяйственные земли и по сути уничтожают их внося какое-то немереное количество различных удобрений для достижения быстрых всходов. Казалось бы, какое мне дело до малозначительного, по сути, события, происходящего за тысячи километров от меня и не угрожающего мне никаким образом? Все встанет на свои места если учитывать, что неуважительно относятся к моей Родине, то есть к пространству моего идеального «Я», где я непроизвольно позиционирую себя как хозяин (Я-россиянин, Я-русский). Ведь «идеальное Я» - это пространство, где я непроизвольно, то есть, естественно, позиционирую себя как хозяин.

Формирование пространства идеального «Я» является сознательной целью каждого человека.

Процесс формирования человеком своего пространства идеального «Я» происходит под контролем принципа реальности.

Под контролем принципа реальности человек может сформировать только ограниченное пространство идеального «Я».

Именно ограниченность пространства идеального «Я» дает человеку возможность почувствовать себя хозяином мира. Но, для полноценной реализации своей природы человеку нужен весь мир. Реализация конечной причинности в условиях ограниченного пространства идеального «Я» конечно же происходит, но продуктом ее является неудовлетворенность человека собственной ограниченностью, его тоска по вечности и реальному всемогуществу.

Истинное «Я» в отличии от идеального «Я» не может быть осознанно человеком: никто в здравом уме не может утверждать, что именно он хозяин мира, хотя предпосылка к этому есть. А вот утверждение «Я хозяин в своем доме» уже не выглядит некритичным. Стремление человека быть хозяином любого ограниченного пространства представляется более чем адекватным. А вот успокоенность и довольство собой человека, утверждающего, что он является хозяином какого-либо ограниченного пространства кажется глупой и недостойной человека. Очевидно, что в данном случае неприятие такого самодовольства обуславливается онтологической проекцией: человек не претендующий на место хозяина мира кажется ограниченным и не достойным называться «Человеком».

Пространство идеального «Я» качественно отличается от любого пространства, лишенного присутствия человека, если такое вообще может быть. Оно само дает возможность человеку чувствовать себя его хозяином (конечной причиной происходящего внутри данного пространства).

Пространство идеального "Я" человека формируется в период его утробного существования, когда весь окружавший его мир был, в прямом смысле, материнским, то есть, служил состоянию его всяческого комфорта. Соприродная человеку интенция власти над миром реализовывается во время его утробного существования в полной мере. В утробе человек может чувствовать себя самим собой, то есть, настоящим хозяином окружающего его мира.

После рождения пространство идеального «Я» формирует проекция человеком материнской утробы на окружающий его мир. Можно сказать, что рождение человека является его переходом из одной утробы в другую.

Идеальное "Я" можно было бы назвать - "пребывающий в лоне матери".

Пребывая внутри пространства идеального «Я» конечная причинность человека принимает жизнеспособную форму. В пространстве идеального "Я" человек получает надежду на разрешение основного противоречия своего существования в мире.

В пространстве идеального "Я" - человек находится в синтонном себе состоянии хозяина воспринимаемого и воспринятого им мира, и мира, о котором он имеет или может иметь представление.

Идеальное "Я" подсознательно, поэтому оно может стать объектом для человека; соответственно, оно может стать и представлением человека о себе, и его целью

Уход родителей за своим младенцем в его первые годы жизни только закрепляет его идеальное "Я", сложившееся в перинатальный период его существования. Благодаря усилиям родителей окружающий ребенка мир остается для него, по сути, утробным и после периода его младенчества.

Образование идеального "Я" завершается импринтингом собственной значимости, когда к состоянию априорной власти человека над миром добавляется еще и состояние его априорной власти над Другим, - матерью. После импринтинга собственной значимости в мире человека не остается ни одного потенциально неподконтрольного ему объекта, что позволяет ему воспринимать в качестве утробы не только мир без людей, но и мир населенный другими людьми.

Идеальное "Я" является единственной возможностью пребывания человека в мире. Реализация человеком своей конечной причинности возможна только в "материнском" ему мире, вне такого допущения бытие человека в мире невозможно[1].

Пребывание в пространстве идеального «Я» для человека также органично, как органично для него состояние здоровья; когда оно есть, человек не осознает его наличия. Характерна естественность, с которой человек стремления превратить свой мир в некое подобие материнской утробы. Само стремление человека превратить мир в место, где для реализации собственных потребностей ему не пришлось бы ничего делать самому, совершенно очевидно, и без труда обнаруживается даже при поверхностном анализе результатов деятельности, как отдельного человека, так и человечества в целом. В данном случае нас интересует естественность приятия и удовлетворения человеком своей потребности в построении такого дома, который мог бы сам думать о насущных интересах своего хозяина и удовлетворять, что называется, автоматически.

Пребывание внутри идеального Я, то есть, внутри полностью подконтрольного пространства, сопряжено с чувством комфорта и является нормальным для человека. Соответственно, сохранение возможности пребывания внутри пространства идеального “Я” является его целью.

 

- Простой режим освоение человеком своего идеального «Я» формирование человеком тела собственной могущности.

Как я уже говорил выше, человек стремится пребывать только в пространстве своего идеального «Я», где он не так остро чувствует основное противоречие своего существования в мире.

В силу того, что пространство идеального «Я» является для человека «материнским», то есть, не противится его хозяйским интенциям, его освоение требует от человека только простого и адекватного напряжения. Так, например, река не против желания человека плыть по ней, но адекватное усилие человеку приложить все же придется, иначе ему на другой берег не переправиться.

Освоение пространства идеального «Я» не требует от человека пребывания в каком-либо образе, на который он указывал бы как на себя. В процессе освоения своего идеального «Я» человек остается тождественным самому себе, то есть, остается просто конечной причиной своих действий. В этом случае изображать из себя конечную причину мира ему не нужно.

Необходимость освоения человеком пространства своего идеального «Я» - есть явление основного противоречия его существования в мире: даже «материнское» пространство, где человек, по определению, является хозяином требует его освоения. Но данному освоению ничего не противостоит, будучи потенциальным хозяином своего идеального «Я» человек должен всего лишь получить необходимый ему опыт. Данный опыт целесообразно назвать простым опытом, а процесс его получения простым режимом освоения человеком своего идеального «Я».

Простой режим освоения человеком своего идеального «Я» начинается с появлением человека в утробе матери. Когда это происходит я не знаю, знаю только, что данное появление происходит одномоментно: в какой-то момент человек появляется в утробе сразу весь в законченном виде. Простой режим длиться на протяжении всей жизни человека.

Помимо простого режима реализации своей конечной причинности существует еще псевдосимволический и символический режим реализации, о них я буду говорить в соответствующих разделах данной работы.

В процессе простого освоения своего идеального «Я» человек получает простой опыт данного освоения, который образует тело собственной могущности человека.

Тело собственной могущности человека или, просто, собственная могущность человека, в отличии от априорной могущности – есть приобретенная человеком способность преодоления основного противоречия своего существования в мире. «Миром» для собственной могущности человека является пространство его идеального «Я».

Единицу простого опыта освоения человеком его идеального «Я» можно назвать «смогом» и, таким образом, тело собственной могущности человека состоит из «смогов».

«Смог» - это единичный простой опыт реализации человеком своей конечной причинности в пространстве идеального «Я». Можно сказать, что «смог» является адекватной реализацией человеком своей конечной причинности. В «смоге» реализация конечной причинности человека происходит в полной мере.

Сущность понятия «смог» точно передает восторженное восклицание «Я смог», вырывающееся у человека, осознавшего, что непреодолимое для него препятствие им преодолено, и что эта возможность преодоления уже навсегда записана в истории его жизни. Размеры препятствия и сила восторга в данном случае не важны, «смогом» становится любое преодоление, и маленькое и большое.

«Смог» может быть только осознанным переживанием. Бессознательным «смог» не может быть, потому что преодолеваемое человеком препятствие не может быть для него бессознательным. Препятствие – это прерыв естественного течения собственной могущности человека, а следовательно, фрустрация для него.

«Смог» в режиме простого освоения человеком своего идеального «Я», хоть и записывается в его истории навсегда, но не оставляет в ней никакого следа. Появившись на мгновение, переживание преодоления исчезает в бесконечности конечной причинности человека подобно капле упавшей в океан. Здесь я говорю о победах не имеющих социального статуса (без медалей, без пьедесталов, без свидетелей) - о победах над собой, над своими страхами и слабостями. Эти победы стираются из памяти быстрее чем записывается. Напряжение преодоления, кажется величиной постоянной: чем сильнее ты становишься, тем большее препятствие оказывается перед тобой.

Фрустрация конечной причинности при столкновении с препятствием, в режиме простого освоения человеком своего идеального «Я», также не оставляет никакого следа в сознательной истории человека, потому что является для него случайностью, которой быть не может.

В псевдосимволическом и символическом режиме реализации человеком своей конечной причинности «смог» является уже переживанием, которое может быть нагружено человеком символом собственной значимости. Так, например, когда человек учится ходить в режиме «простого освоения», то ни его достижение на этом поприще, ни препятствия, преодолеваемые им, не оставляют в его памяти никакого следа: ну, научился и научился. Другое дело, когда человек учится ходить в символическом периоде, например, после автокатастрофы. В этом случае, и отсутствие способности ходить, и восстановление данной способности несут символическую нагрузку, являясь, например, символом несгибаемой воли и непокорности судьбе.

Говоря о превращении «смога» в символ собственной значимости уместно вспомнить как возгордился гос. Журден узнав, что, оказывается, он говорит прозой.

Определить границу единичного опыта достаточно проблематично. Сколько, например «смогов» в умении человека ходить или ковырять в носу. Когда-то человек не умел ходить, даже лежал плохо, но постепенно он научился: переворачиваться, держать головку, сидеть, ползать, стоять, держать равновесие и т. д. пока, наконец, не сделал свой первый неуверенный шаг. Перечисленные достижения ребенка можно было бы назвать «смогами», но вполне возможно, что каждое из них само по себе имеет сложную структуру, состоящую из множества еще более элементарных «смогов».

Размер «смога» и его интенсивность представляются понятиями взаимозаменяемыми: чем сильнее переживание достижения, тем оно, соответственно, больше(значительней, объемней). Интенсивность «смога» определяется интенсивностью фрустрации конечной причинности человека при встрече с препятствием. Чем сильнее переживание «я это не смогу никогда», тем сильнее радость преодоления («я все таки смог сделать это»).

Размер пережитого «смога» укрепляет тело собственной могущности человека, расширяет возможность человека по освоению пространства идеального «Я». С ростом и укреплением тела собственной могущности растёт и уверенность человека в своих силах[2], но к конечной причинности человека это не имеет никакого отношения, так как конечная причинность – это именно априорная возможность человека преодолевать любые препятствия. Никакие достижения не могут повлиять на априорную возможность самое себя. Если, что и позволяет человеку почувствовать свою природу, конечную причинность, так это скорее неудачи, страдания и унижения. Только будучи угнетенной конечная причинность начинает протестовать, показывая человеку направление его дальнейшего развития.

«Смоги», как нескончаемые кирпичики, из которых человек по своему усмотрению строит подходящее ему здание своего «Я»: научившись ходить, он может пойти куда захочет, научившись держать вилку, он может есть что захочет, и где захочет. Набирая «смоги», человек научается жить в мире, постепенно осваивая все более сложные формы реализации своей конечной причинности, стремясь, в конечном итоге, окончательно преодолеть основное противоречие своего существования в мире.

Надо акцентировать внимание на том, что тело собственной могущности имеет подсознательное основание в виде естественных процессов и программ, по которым живет и развивается физиологический организм человека. Все эти физиологические процессы и программы, инстинкты и рефлексы, по существу, работают на человека, на его ощущение собственной могущности. Захотел человек поесть – поел, захотел пойти – пошел, захотел поспать – поспал, а как работает физиологический механизм, обеспечивающий выполнение его желаний, он даже не догадывается. Где-где, а по отношению к собственному телу человек является совершенным хозяином, конечно если оно здорово, последний акцент крайне важен. Подсознательное основание собственной могущности составляет именно здоровый физиологический организм. Пока человек физически здоров он понятия не имеет о том, насколько сложно устроен механизм выполнения даже самых простых его желаний. Когда я говорю о подсознательном основании собственной могущности человека я имею в виду именно этот сложноустроенный физиологический механизм помогающий человеку реализовывать свои желания, и, соответственно, чувствовать себя могущим.

Физиологическое основание собственной могущности человека является именно подсознательной, а не бессознательной структурой, так как, человек имеет потенциальную возможность осознать ее в качестве объекта. Наличие такой возможности не для кого не секрет: человек все время что-то делает со своим телом. Собственный физиологический организм является для человека: то эстетическим объектом, то объектом лечения, то объектом исследования, то источником наслаждения и любви, то объектом для агрессии, то еще каким-нибудь объектом.

Тело собственной могущности человека – это, не в последнюю очередь, именно его подсознательная часть, - здоровое физиологическое тело. Ощущая в себе способность: ходить, бегать, прыгать, рисовать, делать научные открытия и создавать архитектурные шедевры, человек часто даже не догадывается, что все его способности, могущности и таланты, весь полюбившийся ему образ самого себя зависит от нормального функционирования какого-нибудь сгустка нейронов. В этом смысле интересно, что остается от человека после инсульта; куда девается вся его изысканность, «избранность» и «божественность»? Что-то человеческое, определенно, остается. Но, что? Возможно только человек и остается. Перефразируя известную поговорку можно сказать: «Инсульт уравнивает всех».

 

- "Сверх-Я" - это место, куда человек помещает фигуру действующей причины своего мира.

NB. «Действующая причина мира» - это структура из представления человека об устройстве мира. По представлению человека она является актуальным (действующим) хозяином мира - причиной, определяющей факт появления и логику появления всех возможных событий в его мире.

Необходимость присутствия в психике такой инстанции, как «Сверх – Я» - является прямым следствием основного противоречия существования человека в мире.

Образование сверх–Я видится мне результатом бессознательного и вынужденного проецирования человеком своей конечной причинности в мир. Являясь именно конечной причиной своих действий, человек естественно предполагает присутствие в окружающем мире его конечной причины. Данное предположение вполне логично еще и потому, что мир природы не выглядит хаосом: он, безусловно красив и абсолютно логичен.

Сверх – Я – это бессознательная структура, она естественно присуща человеку как таковому. Фигура действующей причины мира, которую человек водружает на место своего сверх-Я не всегда сознательна, часто она подсознательна. Чем менее критична избранность человека для него самого, тем глубже в подсознании находится фигура действующей причины его мира.

Доопределение человеком своего сверх-Я конкретной фигурой действующей причины мира происходит в момент осознания им собственного бессилия перед подавляющим его внешним воздействием.

Первой фигурой естественно (бессознательно) водруженной человеком на место своего сверх-Я является образ матери. Фигура матери становится прообразом всех фигур помещаемых человеком на место своего сверх-Я. Так, например, отец - это та же мать только в мужском обличии, а начальник – это та же мать только в мужском обличии, только на работе и т.д. Материнская основа присутствует в любой фигуре, водруженной человеком на место своего сверх-Я.

Когда человек не имеет возможности быть конечной причиной своих действий, он непроизвольно занимает место конечной причины мира. Сверх-Я человека компенсирует его недостаточность для данной роли.

В представлении человека в мире существует действующая причина этого мира. Действующая причина мира управляет миром, а человек имеет возможность управлять этой самой действующей причиной, оставляя тем самым за собой роль конечной причины мира.

В представлении человека действующая причина мира ориентирована или, по крайней мере, должна быть ориентирована, на создание для него возможности быть конечной причиной своих действий.

Характерно, что когда у человека есть возможность быть конечной причиной своих действий он забывает о наличии в мире его действующей причины. А как только данная возможность пропадает, в силу, например, отсутствия достаточной информации для принятия правильного решения, он тут же вспоминает, что в мире есть действующая причина, которую нужно соответствующим образом проинформировать о своих проблемах.

Без сверх-Я человек был бы лишен возможности быть конечной причиной своих действий: принципиальное отсутствие возможности получить полную информацию о мире парализует возможность действовать в нем.

В основании любого действия человека лежит интеллектуальное основание, представляющее собой вывод из его попытки понять проблему, стоящую перед ним. Данный вывод всегда предзадан представлением человека о мире, всегда подтверждает легитимность данного представления. По отношению к представлению человека о мире вывод всегда логичен, а по отношению к миру он часто неадекватен: неадекватен настолько, насколько неадекватно представление человека о мире. Сверх-Я – это, как раз, та инстанция, на которую человек возлагает ответственность за неадекватность своих выводов о мире. По бессознательному сценарию человека он может вести себя произвольно, а кто-то (фигура, водруженная человеком на место своего сверх-Я) возьмет на себя все издержки такого произвольного поведения.

На место своего сверх-Я человек всегда возводит фигуру, помогающая ему провести через принцип реальности нужный ему вывод о мире. Можно сказать, что сверх-Я – инстанция, на которую человек возлагает задачу сделать жизнеспособным свое представление о мире. Соответственно, чем менее жизнеспособным оказывается представление человека о мире, тем более он нуждается в доопределении своего сверх-Я. И наоборот, чем адекватнее представление человека о мире, тем менее он нуждается в доопределении своего сверх-Я.

Можно сказать, что быть конечной причиной своих действий в подавляющем его мире человек может только управляя, выдуманной им, действующей причиной этого мира.

Сверх-Я – это обязательная структура в психике человека, она присутствует в каждой психике с необходимостью. В норме человек является хозяином своего сверх-Я, доопределяя его по своему усмотрению, в зависимости от насущной необходимости и сообразуясь с принципом реальности.

Стремление человека к доопределению своего сверх-Я определяется наличием у него возможности быть конечной причиной своих действий. Если такая возможность имеется то человек крайне нетерпимо относится к любым хозяйским поползновениям в свой адрес, откуда оно бы не происходило. Если же возможность действовать отсутствует, если человек не знает как ему правильно поступить, чтобы стало так как он хочет, то он охотно становится на какое-то время учеником доверенного «учителя». Если же человек подавлен страхом и беспомощностью - доопределение сверх-Я становится для него жизненно необходимым. В этом случае, желание получить «учителя» возникает в такой острой форме, что критике просто не остается места, и на место сверх-Я водружается фигура первого, пожелавшего его занять.

Идеально доопределенное сверх-Я – это сверх-Я доопределенное фигурой идеальной матери, то есть - фигурой, которая, во-первых, обслуживает реализацию конечной причинности своего ребенка, а во-вторых, не требует для этого от своего ребенка ничего взамен. Для удержания идеальной матери в «собственности» ребенку ничего не нужно делать, она его любит просто так; таким, каков он есть. Можно сказать, что идеально доопределенное сверх-Я не требует от человека ограничения своей субъектности идеалом «Я».

Идеально доопределенное сверх-Я является предназначением сверх-Я, его, так сказать, идеей. В реальности, сверх-Я человека доопределено совсем не идеально: реальная мать согласна быть матерью только определенного ребенка, - ребенка, который помог бы ей провести через принцип реальности свое представление о себе и мире; и чем бредовее оказывается это представление, тем тяжелее оказывается ребенку.

Патологически доопределенное сверх-Я – это сверх-Я доопределенное фигурой матери в образе «госпожи», во всех его вариантах. Таким образом доопределенное сверх-Я навязывает человеку себя в качестве идеала, оставляя ему роль поклонения, восхищения и обслуги. В этом случае, реализация человеком своей конечной причинности переходит в символический режим: человек пытается реализовать свою конечную причинность через символы априорной социальной исключительности, подтверждающие его эксклюзивные отношения с действующей причиной мира.

Патологически доопределенное сверх-Я предопределяет существование человека в символическом режиме реализации своей конечной причинности: после «матери-госпожи» все фигуры доопределяющие такое сверх-Я будут иметь «господское» расширение, а сам человек будет преданно служить своему «господину», почитая свое служение символом своей априорной социальной исключительности

Патологичность доопределения сверх-Я определяется, в том числе и невозможностью человека менять фигуры, доопределяющие его сверх-Я, по своему усмотрению. Фигура «матери-госпожи» - это сильный дестабилизирующий для психики фактор, но не менее сильным фактором является необходимость вытеснения запретных побуждений. Столкнувшись с крайне сложной проблемой вытеснения человек теряет возможность менять фигуры, доопределяющие его сверх-Я, - он вынужден удерживать на месте своего сверх-Я фигуру, помогающую ему справляться с данной проблемой. В силу сложности проблемы вытеснения реализация конечной причинности человека оказывается связанной данной проблемой: на месте сверх-Я человека с необходимостью оказывается фигура обеспечивающая, в первую очередь, потребности вытеснения, реализация же конечной причинности перемещается в область воображения.

Если фигура, удерживаемая человеком на месте своего сверх-Я в помощь вытеснения запретных побуждений, помогает ему справится с этой задачей не требуя от него безусловного подчинения - проблема не идеально доопределенного сверх-Я  не ощущается человеком остро. Проблема возникает тогда, когда платой за помощь в вытеснении выступает необходимость безусловного подчинения. В этом случае человек оказывается в крайне сложной ситуации. Если он не сможет вытеснить запретные побуждения и они заполнят его сознание – возможность реализации конечной причинности человека окажется резко ограничена этими самыми запретными побуждениями, однако возможность реализации также заметно сузится, если для вытеснения человек будет вынужден удерживать на месте своего сверх-Я фигуру, требующую от него безусловного подчинения: в этом случае реализация человеком своей конечной причинности блокируется из-за невозможности своеволия.

Очевидно, что человечество, в большинстве своем, реализует второй сценарий - прикладывая при этом все силы для ограничения безусловной власти фигуры «правителя», возведенной на место сверх-Я. К мерам, ограничивающим возможности доопределенного сверх-Я к неограниченному властвованию, можно отнести всевозможные попытки навязать властвующей фигуре «правителя» нравственный императив, вроде: прав человека, демократических норм управления, модели цивилизованного государства и пр.

Надо сказать, что даже в идеальном случае, когда на месте «правителя» окажется абсолютно нравственное существо, правящее по справедливым законам, психика человека будет испытывать заметную перегрузку, связанную с невозможностью своеволия. Данная онтологическая проблема является на свет перманентным движением человека к некой свободе и таким же перманентным обретением символов априорной социальной исключительности.

Априорная социальная исключительности в данной схеме вещь обязательная: представление о себе, как об априорно исключительном социальном существе, то есть, существе выделенным действующей причиной мира из «серой массы» по некому априорному критерию, дают человеку возможность воздвигнуть на место своего сверх-Я еще и фигуру опекающего его «Бога», в дополнение к угнетающей его самолюбие фигуре «правителя». Естественное доминирование «Бога» над «правителем» позволяет человеку уменьшить фрустрацию от своего подчиненного положения: «правитель», будучи представителем «серой массы», лишается возможности унизить, находящегося в его подчинении «избранного», - агрессии не лишается, а возможности унизить лишается.

 

- Предпосылки появления у человека идеала  «Я».

Как и сверх-Я, Я-идеал рождается из основного противоречия существования человека в мире. Сверх-Я рождается из недостаточности человека для роли конечной причины своих действий, а “Я” идеал рождается из недостаточности человека для управления действующей причиной мира, то есть, фигурой, которой он доопределил свое сверх-Я.

Идеал “Я” является связующим звеном между человеком и его сверх-Я. Он позволяет человеку сохранять состояние конечной причинности по отношению к своему доопределенному сверх-Я, являясь, по сути, механизмом управления доопределенным сверх-Я.

 

- Идеал “Я” (Я идеал).

Я-идеал - вспомогательная структура призванная помочь человеку в освоении его идеального Я.

Я-идеал - представление человека о себе, рожденное из идеи о себе. В основе идеала “Я” лежит идея человека о себе. Эта идея может породить (вместить) сколь угодное количество образов. Данные образы будут объединены одной идеей.

В основании любого идеала лежит идея об априорной социальной исключительности. Смыслом идеи о своей априорной социальной исключительности, ее функциональным наполнением, является - эксклюзивные отношения человека с действующей причиной мира. Данная идея развертывается человеком в соответствующее представление.

Идея о своей априорной социальной исключительности является стержнем на котором рождается образ априорно исключительного социального существа. Данный стержень всегда остается неизменным, тогда как сам образ человек может менять, приспосабливаясь к новым условиям реализации своей конечной причинности.

По сути, основание идеала “Я” является интеллектуальным допущением, с помощью которого человек получает возможность целостного восприятия себя и мира. Без такого искусственного допущения целостность окружающего мира ускользает от человека, что лишает его возможности понимать его, а соответственно, и действовать в нем.

Идеал “Я” является идеальным воплощением человека в его выдуманном мире; поэтому человек совершенно естественно идентифицирует себя с ним.

NB. Говоря "выдуманный", я акцентирую внимание на том, что воображению предшествует идея. Сначала у человека присутствует некая идея о мире, а потом с помощью воображения он разворачивает эту идею и получает соответствующее представление о мире. Аналогичная схема правомерна и в отношении представления человека о себе самом: сначала есть некая идея о том, кто ты есть на самом деле, а потом эта идея развертывается воображением в соответствующее представление.

Я-идеал - это представление человека о себе, в котором он обладает качествами, недоступными ему в реальности.

В образе “Я” идеала человек присутствует в своем воображении.

Я-идеал является идеалом для человека.

Я-идеал - структура одобренная принципом реальности. Человек считает, что действовать в соответствии со своим “Я” идеалом – правильно и единственно возможно.

Я-идеал - структура поддерживаемая референтным социумом. Человек формирует свой референтный социум с целью эффективного противодействия критике своего Я-идеала исходящей из принципа реальности.

Идея собственного идеала “Я” принадлежит человеку, а наполнение этой идеи человек заимствует у референтного социума, который его создает, поддерживает, развивает и защищает, а также несет ответственность за появление всех возможных негативных артефактов, которыми такой наполненный идеал может обрастать в процессе своего существования в мире. Прообразом референтного социума и его сутью является образ матери.

Я-идеал - структура с которой человек себя идентифицирует. За счет идентификации со своим идеалом в последнем появляется бессознательное расширение, которое является результатом проекции человеком собственного бессознательного на Я-идеал. Появление в структуре Я-идеала бессознательного расширения требует наличия системы восстанавливающей “Я” идеал. Данную функцию несет на себе референтный социум. Ярким примером такого социума является церковь.

Я-идеал обязательно имеет прототипа из живущих либо живших людей. Прототип придает Я-идеалу атрибут реальности.

Логика появления и формирования идеала “Я” обусловлена как минимум двумя факторами.

Главный фактор - необходимость контроля за доопределенным сверх-Я. Так как первой фигурой, которую человек помещает на место своего сверх-Я является мать, идеал «Я» формируется им, в первую очередь, как способ овладения матерью. Идеал “Я” является результатом осмысления человеком требований своей матери к себе, превращения данного запроса в образ, который можно имитировать.

Второй фактор - потребность в организации вытеснения патогенного душевного материала. Для того, чтобы принцип реальности пропустил необходимость отторжения некого душевного движения в качестве чуждого человеку должна быть сформирована структура, которая служила бы критерием деления душевного материала на свой и чужой. Вне зависимости от механизма формирования данной структуры она должна быть принята человеком в качестве бесспорного, - принцип реальности должен ее пропустить, - идеала для себя. Идентификация с ней должна быть совершенно естественна для него.

Бесспорность идеала является одним из факторов, определяющих последующую трансформацию идеала Я. Крепнущий и умнеющий (напитывающийся реальностью) принцип реальности будут задавать человеку много неудобных вопросов, на которые идеалу Я, сформированному в раннем детстве, конечно же, ответить не удастся. Слабость собственного идеала заставит человека совершенствовать его. Так или иначе, но идеал “Я” должен будет сохранить свою бесспорность, как возможность одобренного принципом реальности деления душевного материала на свой и чужой, с последующим вытеснением последнего.

 

- Логика появления и формирования человеком своего идеала Я.

Надо сделать акцент на том, что и в сверх-Я, и в идеале “Я” объективна, то есть, не зависит от человека, только предпосылка, лежащая в основе их существования. Человек не может влиять ни на исходное противоречие своего существования в мире, ни на бессознательную проекцию своей конечной причинности в мир, - данные предпосылки  обуславливают появление сверх-Я. Человек также не может влиять на то, что он является конечной причиной собственных действий, соответственно, должен чувствовать себя хозяином в своем мире. И если в этом мире появляется сверх-Я, то у человека должен появиться и механизм управления данной структурой. Данным механизмом является, как раз, идеал «Я».

Необходимость контроля человека над своим сверх-Я – это исходно присутствующее противоречие реализации им своей конечной причинности. Но с данным противоречием человек никогда не сталкивается. К тому времени, когда проблема осмысления устройства мира и своего места в нем встает перед человеком она оказывается у него уже решенной, причем, совершенно естественным образом. Бессознательно присутствующее в восприятии человеком окружающего его мира допущение этого мира в качестве материнской утробы расставляет все на свои места. На место сверх-Я человека самопроизвольно водружается материнская фигура; из материнского лона человек выходит уже с комфортно доопределенным сверх-Я.

Бессознательное, вынесенное из утробы, отношение человека к своему родителю как источнику заботы и любви делает потенциально решаемыми все возможные проблемы по управлению этим "источником". Какие, скажите, могут быть проблемы по управлению источником заботы и любви? Конечно же - решаемые. Идеал-Я – это и есть, собственно, способ решения проблемы управления доопределенным сверх-Я. Материнская основа доопределенного сверх-Я делает его исходно позитивным персонажем в представлении человека о мире.

NB. То, что место сверх-Я, занимаемое родителями, исходно пустое говорит наличие у человека возможности менять содержание своего сверх-Я в соответствии с насущными потребностями в реализации своей конечной причинности. Так, например, своему сверх-Я человек делегирует родительскую функцию, но какая именно инстанция будет нести на себе это бремя человеку относительно безразлично. В идеале это должна быть мать, в крайнем случае, отец, но, если родители совсем не подходят для этой роли, то человек может поместить на место сверх-Я кого угодно, начиная, со своего Бога и, заканчивая, родным государством, родным заводом и даже родной лошадью или крокодилом. Некоторые народы поклоняются крокодилу, ищут в нем опору во всех своих начинаниях и надеются на его покровительство.

Логика формирования человеком своего идеала “Я” определяется логикой овладения матерью. Проблемы по овладением «источником заботы и любви», то есть, сверх-я доопределенного фигурой матери, хоть и решаемые, но все же встают перед каждым человеком.

В период утробного существования человек не сталкивается с основным противоречием своего существования в мире. Не то, чтобы оно пропало совсем, куда же ему деться, просто, в этот период оно существует латентно, в качестве необходимости пребывания в материнском лоне, и является через эту самую необходимость.

После рождения основное противоречие выходит из латентного состояния и является человеку в виде материнских требований к нему. Можно сказать, что основное противоречие так и существовало бы в латентном состоянии если бы существовало тождество между его матерью и материнским лоно, в котором человек пребывал до рождения[3]. Но такого тождества не существует. Являясь таким же человеком, как и ее ребенок, мать стремится овладеть своим ребенком точно так же, как и он стремится овладеть ею. В утробе такого конфликта нет.

Ситуация для ребенка осложняется тем, что мать, в большинстве случаев, более подготовлена к этому конфликту и, как более сильная сторона, определяет правила игры. Вот, как раз, такого противопоставления реализация конечной причинности и не предполагает. Несоответствие матери бессознательным ожиданиям ребенка порождает проблему овладения ею, которое есть не что иное, как восстановление его естественной уверенности в том, что его желания будут реализовываться сами по себе, как было когда-то в утробе. Данная естественная уверенность может быть корректно описана фразой «мама меня любит».

NB. Следует акцентировать внимание на том, что мир дан человеку только в представлении. В этом смысле, ни мать, ни отец, ни прочие фигуранты, происходящего с человеком не является исключением. Все они являются, по сути, образами, созданными человеком. Поэтому, когда “Я” говорю, что ребенок имеет дело с матерью, то это не совсем корректная фраза, - ребенок имеет дело с созданным им образом своей матери.

В какой-то момент после рождения ребенок сталкивается с неожиданной проблемой. Оказывается его мать согласна быть матерью только определенного ребенка, и если он хочет сохранить с ней непосредственную эмоциональную связь, в чем он крайне нуждается, то он должен будет привести свои физиологические и психические реакции в соответствие с материнскими ожиданиями. Этот момент является началом формирования человеком своего идеала Я. Идеал “Я” оказывается техническим средством помогающим человеку протащить через принцип реальности необходимость регулирования своих естественных реакций.

Процесс формирования человеком своего идеала “Я” начинается с поступления запроса от матери и определяется данным запросом.

Чем раньше ребенок начинает понимать, что для овладения матерью ему необходимо организовать определенным образом свои психические и физиологические реакции, тем раньше начинается данный процесс. Соответственно, интенсивность процесса формирования идеала “Я” обуславливается силой отторжения матерью своего ребенка в его естестве. Чем сильнее отторжение, тем интенсивнее процесс формирования. Очевидно также, что чем тотальнее процесс отторжения, то есть, чем большее количество черт в ребенке не нравится матери, тем сложнее будет ребенку восстановить с ней позитивную эмоциональную связь и тем опять же интенсивней будут процесс формирования им своего идеала.

Очевидно присутствие еще одной закономерности: идеал “Я” тем неадекватнее, чем тотальнее и агрессивнее процесс отторжения.

NB. Понятие адекватности здесь коррелирует с понятием жизнеспособности. Чем более идеал “Я” неадекватен тем менее он способен к самостоятельному существованию, тем больше ему требуется всяческих социальных подпорок и допингов, тем большее количество негативных артефактов образуется в процессе его существования.

Соответственно, чем более неадекватна мать в своем желании переделать своего ребенка, тем более неадекватным, в итоге, получится идеал, на который ребенок будет стремиться походить, а следовательно, и тем сложнее будет ребенку впоследствии гармонизировать свой образ с требованиями объективной реальности.

NB. Трансформация идеала «Я» человека, вероятно, обусловлена и теми мифологическими представлениями, в которых он развивается. Однако влияние господствующих мифологических представлений не стоит переоценивать, особенно на первых этапах трансформации идеала «Я», которое происходит в первые годы жизни ребенка.

Уверенность человека в безусловной власти над своей матерью  имеет необходимый характер, то есть, должна быть, несмотря на  всевозможные объективные препятствия, такие как, например, агрессия или эмоциональная холодность матери. Если препятствия такого рода возникают, то ребенок инстинктивно стремится их преодолеть, находя подходящие объяснения поступкам своей матери. Размышляя над происходящим, ребенок хочет убедиться, что несмотря ни на что мать его все равно любит. Данный вывод представляется предзаданным.

Искомым идеалом «Я» для человека является отсутствие всякого идеала, то есть, некая простая (утробная) форма овладения матерью.

Приняв искомый  вид идеала “Я” за точку отсчета, можно построить шкалу отклонения. Степень отклонения определяется, соответственно, сложностью овладения матерью: чем сложнее ребенку получить переживание «мама меня любит», тем в логику более неадекватного идеала «Я» он попадает. На левом конце шкалы располагается точка отсчета, то есть некая простая форма идеала Я, предполагающая отсутствие необходимости овладения матерью, которая любит своего ребенка «просто так», а на правом конце располагается некая сложная форма овладения матерью, которой соответствует наиболее вычурный, противоестественный, идеал «Я».

Отсутствие необходимости борьбы за любовь матери является для человека искомым отношением с ней. Данное отношение можно назвать «простой (утробной) формой отношения с матерью». Любое усложнение простой формы будет восприниматься человеком как проблема, которую необходимо устранить для восстановления простой формы. Можно сказать, что человек бессознательно стремится преобразовать любую сложную форму отношения с матерью в простую. Данное стремление можно наблюдать в виде сопротивления ребенка необходимости любого усложнения простой формы овладения матерью.

Приведу пример, что называется, из жизни. Мальчику пять лет. Сидя за обеденным столом, он говорит: «Хочу, лимонаду». Его «хочу» звучит как требование, но персонально оно ни к кому не обращено, хотя в кухне в этот момент находится и мать и отец; создается впечатление, что ребенок – маленький божок, который информирует рабов о своем желании, и ему все равно, кто кинется его исполнять. Отец закипает гневом, но сдерживается; мать в некоторой растерянности, но видно, что ей тоже неприятно. После некоторой паузы ребенок повторяет свое требование еще более настойчиво. Мать видя, что отец сейчас не выдержит и начнет орать, начинает воспитание: она говорит и о правилах вежливости, и о волшебных словах, и многое другое, что обычно говорят в таких случаях любимым отпрыскам любящие матери. Ребенок слушает насупившись, видно, что он злиться на отца и не хочет усложнять схему своей жизни, но понимая, что иначе лимонаду ему не получить, нехотя соглашается на правила вежливости и говорит сквозь зубы: «Дайте мне пожалуйста лимонаду». Понимая, что это максимум того, что можно сейчас добиться отец несколько успокаивается и мать радостно наливает ребенку лимонаду. Но, история на этом не заканчивается. Результаты воспитания испаряются моментально и ребенок снова и снова пытается играть «божка». И только после того, как «доброжелатели» передали матери, что в кругу своих друзей сын называет ее «дурой» и похваляется, что может делать с ней что угодно, она по-настоящему оскорбляется и сын, ощущая возникшую эмоциональную дистанцию с матерью пугается и становится как «шелковый». Мать видя такую перемену, естественно, оттаивает и сын так же естественно начинает постепенно скатываться в «божка», но, что примечательно, - до конца не скатывается. Его требования потеряли свою безаппеляционность и стали больше походить на просьбы.

Данный пример, по-моему, достаточно иллюстрирует и понятие «доопределение человеком своего идеального «Я» и условие данной трансформации. Ребенок приводить свои реакции в соответствие с требованиями матери только под давлением угрозы ее потери. Если данной угрозы нет, то все увещевания бессмысленны; если угроза возникает, то ребенок «автоматически» меняется для ее устранения. В данном случае ребенку повезло: требования, предъявляемые ему матерью были справедливыми и четко артикулированными. Хуже, когда мать, в силу психической патологии, эмоционально депривирует ребенка, дистанцируется от него, и не дает ему возможности овладеть ею. В этом случае, ребенок прикладывает титанические усилия для овладения матерью и его преображение по образу и подобию хорошо видно невооруженным глазом.

Отношение отца, очевидно, не является основным фактором обуславливающим формирование человеком собственного идеала. Формирование идеала обусловлено исключительно необходимостью овладения матерью. Можно предположить, что влияние отца на формирование человеком своего идеала значительно возрастает в том случае, когда ребенок делегирует ему функцию своей матери. Причиной такого делегирования может быть эмоциональная холодность или акцентированная агрессивность матери к своему ребенку.

Состояние утробного единства ребенка с матерью снимает вопрос о происхождении простой формы отношений. Состояние утробного единства и есть простая форма отношений человека с матерью; с нее, собственно, и начиналась история доопределения данных отношений в более сложную форму. Данное начало можно назвать естественно необходимым.

Подчинение своих психических реакций требованиям идеала коррелирует с неустойчивостью психики. Чем более сложными оказываются требования матери к своему ребенку, тем менее "материнским" оказывается окружающий его мир, и, соответственно, тем меньше у ребенка уверенности в своей способности к самостоятельной жизни в нем. Необходимость борьбы за любовь матери радости в жизни ребенку, конечно же, тоже не добавляет.

 

- Образование "не-Я".

"Не-Я" (динамическое бессознательное) - совокупность, вытесняемых человеком из сознания событий своей психической жизни и возможностей, которые открываются для самоидентификации человека в связи с фактом появления и присутствия данных событий.

Будучи вытесненными из сознания содержания, структурирующие "не-Я", оказываются вне зоны критики принципа реальности.

Будучи неподконтрольным принципу реальности, пространство «не-Я» существует в воображении человека как потенциальная возможность, появления и развития любых, даже самых нереализуемых в объективной реальности фантазий. Можно сказать, что вытесняемые человеком возможности появления в сознании запретных побуждений, оставаясь неподконтрольными принципу реальности, обнаруживают свойство мутировать в направлении бессознательного запроса человека под воздействием материала проникающего в его "не-Я" из вне.

NB. Необходимо сделать акцент на бессознательности данного запроса. В силу того, что человек не осознает своего запроса, реальность, создаваемая для него его не-Я, является ему в качестве внешнего ему объекта, который, при определенной специфики запроса, вполне может стать даже неожиданным откровением свыше.

Появление "не-Я" в структуре психики связано с началом борьбы ребенка за овладение матерью. Изначально, в "не-Я" человеком вытесняются побуждения, не соответствующие требованиям матери.

NB. Надо сделать акцент на том, что деление человеком своей душевной жизни на "свою" и "чуждую" происходит не по эстетическому критерию, для этого есть принцип реальности, а директивно, в соответствии с требованиями идеала «Я».

Эстетический критерий всегда находиться в конфликте с потребностями вытеснения. Иначе, и вытеснять ничего не надо было бы: зачем запрещать себе хотеть делать то, что и без запрета делать не хочется.

Неприемлемые для матери побуждения ребенка являются для него самого синтонными, соответственно, он сохраняет с ними позитивную связь даже после вытеснения их из сознания. Будучи вытесненными, запрещаемые[4] матерью побуждения становятся недоступными для критики принципа реальности, что увеличивает их привлекательность для человека: запретное всегда кажется более привлекательным, чем оно есть на самом деле.

NB. Упомянутое выше "на самом деле" появляется только после того как содержание прошло через критику принципа реальности. Здесь надо сделать следующий акцент: критика принципа реальности - это не просто опыт, - это специфический опыт - опыт свободный от невротической желательности. Поэтому сказать, что запретное обладает большой побудительной силой именно вследствие отсутствия у человека соответствующего опыта было бы неверно. Запретное теряет свою побудительную силу только пройдя через специфический опыт критики принципа реальности.

О вытесненном побуждении человек знает только то, что он был вынужден отказаться от чего-то важного для себя, а в чем, собственно, эта важность он сказать уже не может именно потому, что запретное побуждение вытеснено из зоны критики. Соответственно, это "чего-то" принимает для человека сверхзначимый характер.

Помимо синтонности и отсутствия критики сверхзначимость вытесняемого человеком побуждения определяется еще и вынужденностью отказа от него. Любое вынужденное действие не отпускает человека до тех пор пока он не исключит саму возможность его повторения. Запрещенные матерью побуждения - не исключение. Вытесненные человеком побуждения становятся сверхценностью для него именно в силу принудительного характера отказа от них. Переживание запрещенного становится для человека символом его конечной причинности.

Оставаясь вне зоны критики принципа реальности динамическое бессознательное становится бредом, то есть несовместимым с объективной реальностью представлением о ней.

 

- Основа психической динамики между человеком и его "не-Я". Формирование у человека представления о существовании личности его «тени».

Привлекательность вытесняемых человеком запретных переживаний является основой психодинамических процессов, возникающих между ним и его не-Я.

Человек вытесняет запретные переживания избегая возникновения некой непреодолимой для него проблемы. Однако совершенно отказаться от вытесняемых переживаний он не хочет, в силу того, что они являются переживаниями хоть и запретного, но все же удовольствия. Со временем структура не-Я усложняется, в ней появляется бессознательное расширение, но характер взаимоотношения с человеком остается тот же: не-Я сулит человеку запретное удовольствие, которое он пытается пережить окольным путем.

Особый акцент нужно сделать на том, что отношения человека с не-Я являются взаимными. На первый взгляд в этих отношениях присутствует только одна действующая причина, а следовательно, и только один центр - человек, но это только на первый взгляд. На самом деле, в представлении(!) человека со стороны его не-Я ему противостоит личность, обладающая по отношению к нему, как минимум, таким же разрушительно-созидательным потенциалом, как и его сверх-Я. На появление в представлении человека личности его не-Я(тени) работают, как минимум, два фактора:

Первый фактор. В силу того, что не-Я реализует бессознательный запрос, то есть, запрос, о котором и сам человек ничего не знает, соблазняющие представления, воплощающие данный запрос, появляются в сознании человека как бы вдруг и как бы ниоткуда, и, естественно, в тот самый момент, когда человек менее всего готов им противостоять. Все это расчетливое "коварство" не-Я создает у человека впечатление, что в его жизни присутствует некий искушающий его персонаж, знающий все его запретные побуждения. После того, как данное впечатление обретет в представлении человека плоть, оно будет им так или иначе персонифицировано. После чего человек начнет с ним общаться, как с таким же как и он сам человеком. С той только разницей, что новоявленный персонаж (личность тени) в отличии от человека, будет властителем мира его запретных побуждений.

Второй фактор. Человек стремится подогнать свои психические и физиологические реакции под требования своего “Я” идеала. Это требует от него значительных усилий и не всегда получается, точнее, всегда получается совсем не идеально. Необходимость усилия и всегдашнее несоответствие созданных реакций требованиям “Я” идеала являются основой интуитивной убежденности человека в несоответствии собственной природы природе его идеала. На совершенно законно возникающий в данный момент сомнения вопрос "А кто же я такой на самом деле?" ответ навивает навязчивость запретных побуждений. Самопроизвольность и навязчивость их существования в сочетании с их притягательной природой почти не оставляют человеку шансов усомниться в том, что его истинная природа соответствует «личности тени». Эта разрушительная мысль вытесняется человеком с особой энергией.

NB. Наблюдать явление «личности тени» можно не только у психически больных людей; в повседневном общении мы часто слышим фразы типа: «Бес попутал», «Черт меня дернул», «Природа сыграла со мною злую шутку», «Генетика подвела» и пр.  У любого человека есть сознательное представление о некой иррациональной части его личности, из которой исходят аномальные для него побуждения. Данное пространство всегда центрировано, причем – центрировано строго определенным понятием: человек, которого «генетика подвела» никогда не скажет, что его «бес попутал» и наоборот. В психотическом варианте, когда человеку не удается справится с побуждениями исходящими из его не-Я, «личность тени» становится более рельефной. Тогда на свет появляются: «Черт», «Дьявол», «Великий Варвар», «Великий Мастурбатор» или еще какой-нибудь властитель царства «греха».

Проблема состоит в том, что сомнения человека относительно собственной природы особенно обостряются именно в период возрастания потребности в вытеснении запретных побуждений. Именно тогда «личность тени» поднимает голову во всей своей красе и величии, именно тогда человек особенно отчетливо понимает свое несоответствие идеальному представлению о себе. В этот момент ему особенно сложно отделить представление о себе от представления о своей «личности тени».

Проблема борьбы человека с его «личностью тени» определяется тем, что она во многом позитивный для него персонаж. Главное здесь не в том, что не-Я сулит человеку переживания запретных удовольствий, хотя это тоже важный фактор. Главное, что «личность тени» кажется человеку свободной, в отличии, как от него самого, так и от фигуры, доопределяющей его сверх-Я.

Большая степень свободы «личности тени» относительно человека определяется ее неподконтрольностью сверх-Я. Эта независимость от каких бы то ни было обязательств дает ей возможность выбирать "зло" (запретные переживания) в качестве цели своей деятельности. Находясь под опекой сверх-Я человек лишен такой возможности, он может выбирать только "добрые", разрешенные его сверх-Я, цели. Проблема, о которой я сейчас говорю корректно передается следующей метафорой: "Притягательность Дьявола в том, что он кажется человеку свободным, А Бог нет". За счет возможности ставить перед собой любые цели «личность тени» оттягивает на себя функцию действующей причины мира, возложенной человеком на свое сверх-Я.

Данная кажущаяся свобода делает «личность тени» более подходящим объектом для проекции человеком своей конечной причинности нежели фигура доопределяющая его сверх-Я. Человек естественно начинает идентифицировать себя с личностью своей тени, и если бы не онтологическая интуиция, то идентификация состоялась бы.

Можно предположить, что представление о существовании структурированного мира запретных побуждений появляется после появления представления о существовании его властителя. Есть властитель мира запретного, следовательно, должен быть и ему подвластный мир запретного. Акцент здесь стоит на понятии "мир". Данное понятие предполагает наличие вполне определенной структуры и логики существования запретных побуждений.

 

- Борьба с отцом  за обладание матерью – очередной этап восстановления человеком состояния утробного единства с матерью.

С того момента как ребенок осознает, что вынужден делить мать с отцом, он начинает борьбу за возвращение матери в собственность. Смысл данной борьбы логически вытекает из предусловия бытия человека в мире: только когда у ребенка есть ощущение, что мать только его (мать всегда с ним), он обретает уверенность в своих силах и способность к самостоятельному существованию. Без таковой уверенности окружающий мир становится непроходимым, а потенциально возможные проблемы нерешаемыми, - бытие человека в мире оказывается в затруднительном положении.

Возможностью борьбы ребенка с отцом является материнская сущность отцовства. Ребенок смело вступает в борьбу с отцом именно потому, что отец взяв на себя материнские, по сути, функции по отношению к нему, становится идеальным объектом для переноса на него ожидания материнского отношения к себе. Как бы ни был строг отец, ребенок естественно уверен, что борьба с ним не поставит перед ним нерешаемых проблем.

Под влиянием первичных полоролевых идентификаций стратегия данной борьбы у мальчиков и у девочек оказываются различными. Девочка предлагают себя отцу в качестве жены с тем условием, чтобы он оставил ей мать, а мальчик предлагает себя матери в качестве мужа, с тем, чтобы она принадлежала только ему. Учитывая, что все описываемые здесь события происходят в воображении человека, можно сказать, что победа в борьбе с отцом неизбежна именно в силу своей необходимости для ребенка. Воображение является той средой, где любой предзаданный вывод с необходимостью обретает черты объективной реальности, победа над отцом не исключение.

 

- Появление в структуре идеала «Я» образа победителя.

Победа над отцом в борьбе за обладание матерью неизбежна, поэтому она происходит не смотря ни на что. Какие бы ни были исходные, девочка с неизбежностью становится "женой" своего отца, а мальчик "мужем" своей матери. В таком качестве обладание матерью представляется им наиболее предсказуемым.

Являясь событием реализации конечной причинности, как и всякая другая победа, победа над отцом в борьбе за мать сразу и, что называется, естественно, становится структурой идеала «Я». Даже если бы эта победа не входила в планы ребенка, даже если бы он искренне хотел от нее откреститься, он все равно, невольно, идентифицировал бы себя с ней, именно потому, повторюсь, что это событие реализации его конечной причинности.

NB. Естественность (непроизвольность) структурирования идеала «Я» ребенка его победой над однополым родителем впоследствии станет одним из факторов мешающих ему вытеснить данную победу из подсознания.

Помимо этого, основного фактора, укоренению победы над отцом в структуре идеала "Я" ребенка способствует и то, что данное событие способствует упрочению связи ребенка с матерью. Иначе говоря, ценность победы над отцом возрастает кратно в силу того, что она имеет еще и вполне утилитарное значение для ребенка, помогая решению самой сложной и опасной для него проблемы сохранения матери в собственности.

Завоевание отца, неожиданным образом оказывается для девочки еще и женской победой над матерью, у которой она, по сути, уводит мужчину. Как раз, от этой победы девочка пытается откреститься, что называется «по-настоящему», осложняя взаимоотношения с матерью она ей оказывается совсем не нужной. Но, опять же, будучи событием реализации конечной причинности, победа над матерью непроизвольно и прочно доопределяет «Я» идеал девочки. Предпочтение отца навсегда делает девочку "принцессой", правда, не всегда явной. Если мать открыто конкурирует с дочерью за женское первенство, то последней приходится быть "принцессой" подпольно, приятие матери оказывается все же важнее.

Для мальчика победа над отцом является таким же событием реализации его конечной причинности, как и победа девочки над матерью. С той только разницей, что, возможно, эта победа для него не так обременительна, как для девочки.

Победа над отцом отливает в мраморе ту форму идеала "Я" мальчика, которая уже у него сложилась, к моменту "победы", в результате его борьбы с самой матерью за обладание ею. До победы над отцом идеал «Я» присутствует в подсознании ребенка в качестве некой потенциальной возможности, а после победы он становится действенной возможностью овладения матерью. Данное изменение качества присутствия идеала "Я" обуславливается, как раз, выбором матери, который, как кажется, мальчику она делает в его пользу.

Данное изменение качества присутствия можно сравнить с изменением качества присутствия в подсознании спортсмена его боксерских навыков. Одно дело, когда о силе своего апперкота он знает только косвенно, например, со слов тренера или исходя из затраченных на его освоение сил и времени. И совсем другое дело, когда от этого удара противник падает как подкошенный и зал аплодирует в экстазе, именно в этот момент спортсмен узнает (осознает), что обладает действительно сильным ударом.

 

- Доопределение сверх - Я фигурой "побежденного" родителя.

"Победа" над отцом в борьбе за обладание матерью приводит к появлению «побежденного» родителя, коим для мальчика ожидаемо оказывается отец, а для девочки неожиданно оказывается мать. Таким образом, «побежденным» оказывается однополый родитель. Появление в мире ребенка «побежденного» родителя вызывает ряд проблем, вынуждающих ребенка водрузить фигуру «побежденного» родителя на место своего сверх-Я.

Необходимость такого доопределения первоначально обуславливается страхом ребенка перед возможностью мести "побежденного" родителя. Победа ребенку нужна, а личный конфликт с "побежденным" родителем не нужен. Победа над однополым родителем является для ребенка не только пьедесталом, но и шансом попасть в безвыходную ситуацию.

Две эти возможности не уравновешивают друг друга: даже самая незначительная возможность угнетения конечной причинности всегда перевесит самую блестящую победу. Попадая в безвыходную ситуацию человек рискует потерять все что имеет, тогда как самая значительная победа, по существу, лишь добавляет к тому, чего у него и так в избытке. Водружая фигуру "побежденного" родителя на место своего сверх-Я и отдавая ему функции хозяина, действующей причины, своего мира ребенок, вместе с позитивной реакцией «побежденного» родителя на ту или иную форму своего присутствия, избавляется от перспективы попасть в безвыходную ситуацию[5].

Кроме угрозы, вытекающей из конфликта с «побежденным» родителем, перед ребенком после «победы» встает еще одна проблема, - он рискует остаться без «побежденного» родителя. Родитель хоть и «побежденный», но все же – родитель, - защита и опора, - организатор идеального «Я». Потеря одного из родителей делает мир более враждебным, более непроходимым и более неуправляемым. Реализация своей конечной причинности в мире с одним родителем кажется человеку более проблемной, нежели в мире, организованным для него двумя родителями. Особенно это верно для девочки. «Побежденным» родителем для девочки неожиданно оказывается мать – фигура исходно доопределяющая сверх-Я, - основа созидающая пространство идеального «Я».

Решение возникших проблем лежит на поверхности и уже в некоторой степени присутствует в жизни ребенка, - фигура «побежденного» родителя воздвигается им на место своего сверх-Я. Ребенок неожиданно понимает, что однополого родителя надо слушаться, потому что он более умный, более опытный, и вообще – «ему лучше знать». Обожествляя своего «побежденного» родителя ребенок выходит их противостояния с ним, восстанавливая тем самым возможность своего беззаботного существования. С момента водружения ребенком фигуры «побежденного» родителя на место своего сверх-Я он начинает игру в «послушного родительской воле».

В связи с уничижающей человека ролью «послушного» встает вопрос о возможности начала им такой игры.

Возможностью начала игры человека в "послушного родительской воле" являются, по крайней мере, семь факторов, пять из которых обеспечивают устойчивость состояния собственной значимости.

Первым фактором является - импринтинг собственной значимости, который способствует бессознательному восприятию, в том числе и возводимого на пьедестал сверх-Я, родителя в качестве "обслуги".

Вторым фактором является победа, одержанная ребенком над возводимым на место сверх-Я родителем. Агрессия побежденного, направленная на победителя, никогда не достанет самолюбие последнего именно потому, что в контексте данной агрессии победитель легко читает бессилие побежденного перед невозможностью изменить свой статус.

Третий фактор вытекает из второго. Одержав победу над однополым родителем ребенок получает уверенность в возможности собственного превосходства и дальнейших побед над ним. Это, в свою очередь, способствует уверенности ребенка в том, что он может снять побежденного родителя с пьедестала в случае, если тот забудется.

Четвертым фактором является бессознательная уверенность ребенка в любви "побежденного" им родителя. Ребенок начинает игру в "послушного" будучи бессознательно уверенным в собственной безопасности. Ему кажется, что эта игра никогда не выйдет за некие допустимые рамки именно потому, что его родитель любит его и не позволит этому случиться.

Пятым фактором является готовность идеала «Я» человек к встрече с ролью «послушного». Роль «послушного» человеком принимается только в том случае, если на момент встречи в его представлении о себе уже присутствует образ «априорно исключительного социального существа». Данный образ помогает человеку стабилизировать свою психику после водружения над собой «хозяина». Об этом факторе я еще скажу несколько слов ниже.

В качестве шестого фактора, делающего водружение ребенком фигуры «побежденного» родителя на место своего сверх-Я технически возможным, выступает одобрение данного шага принципом реальности.  Для того, чтобы водружение состоялось принцип реальности должен признать его законность.

Общепринятый характер идеи о необходимости послушания ребенка своему родителю становится пропуском для возможности доопределения ребенком своего сверх-Я фигурой «побежденного» родителя, к которым он благополучно проходит через критику принципа реальности.

Фигура "побежденного" родителя должна занять место на пьедестале сверх-Я не из страха ребенка перед ним, а по некому естественному, а значит - правильному, ходу вещей, только в этом случае принцип реальности выдаст "добро" на доопределение сверх-Я.

Являясь конечной причиной своих действий человек всегда действует только из некого истинного для себя утверждения. То или иное побуждение, в том числе и страх, может стать мотивационным фактором только, если требуемая деятельность будет находиться в логике истинного для человека утверждения; только при этом условии человек выдаст побуждению соответствующую санкцию.

В качестве такого истинного утверждения, позволяющего ребенку вытеснять свои деструктивные импульсы по отношению к родительской фигуре на пьедестале его сверх-Я выступает установка на обязательное послушание ребенка своим родителям ("Это же твой отец! Ты должен его слушаться". "Я же твоя мать! Как ты можешь мне перечить"). Интересно, что эта нужная ребенку установка приходят к нему от самих же родителей.  Сами родители требуют от ребенка, как идеализации себя, так и вытеснения деструктивных импульсов, адресованных им.

Кто может заметить желание алкоголика выпить, когда весь мир требует, чтобы он выпил и грозит санкциями за непослушание. Под воздействием такого напора можно сначала очень правдоподобно отказываться, а потом, после того как рюмка все же будет выпита, долго и с чувством строить из себя жертву.

Аналогия с алкоголиком в данном случае очень точная. Ребенку самому нужно и возвести "побежденного" родителя на пьедестал сверх-Я, и найти законную формулу позволяющую вытеснить свои деструктивные импульсы, а тут такой подарок, - "побежденный" родитель сам лезет на пьедестал и сам требует к себе уважения и послушания. Теперь, когда дело сделано, - когда "побежденный" родитель занял место на пьедестале сверх-Я ребенка, - можно осваивать роль невинной жертвы и требовать прав в обмен на послушание.

Родители же требуют от ребенка безусловного подчинения или, по крайней мере, уважения к себе как к родителю, из потребности сохранения собственного "побежденного" родителя на пьедестале уже своего сверх-Я.

Получив «добро» принципа реальности ребенок на совершенно законных основаниях начинает формировать свой образ «послушного родительской воле». Эти образы, в итоге, получаются очень разные даже у сиблингов. Различия обусловлены различиями в представлениях детей о своих родителях.

Седьмой фактор можно назвать «экономическим», данный фактор одной природы с тем, что Фрейд называл «влечением к смерти», - я говорю о комфорте инфантильного существования. На первый взгляд, существование в роли "ребенка", то есть - еще ни за что не ответственного и еще не готового к столкновению с жизнью кажется очень удобным: изображай перед родителями немощного и послушного, и веди  под их опекой беззаботное детское существование, полное игр и веселья. Но весь этот комфорт только на первый взгляд кажется таковым. Как нечто главное никогда не может быть адекватно заменено неким второстепенным, так и потеря статуса хозяина не может быть восполнена никаким комфортом и безопасностью. Исследование инфантильной психики без труда обнаружит, как навязчивое стремление инфанта к повышению своего статуса, так и глубокий комплекс неполноценности вызывающий данную навязчивость. Доопределение ребенком своего сверх-Я фигурой "побежденного" родителя объясняет, как природу этого самого комплекса неполноценности, так и характер компенсации.

Надо сказать, что комфорт инфантильного существования в качестве объяснения причины стремления к инфантильному образу жизни является одной из самых сложных для анализа интеллектуализацией. Картинка инфантильного существования выглядит так естественно привлекательно и целесообразно, что анализанту не составляет труда обосновывать даже перед самим собой свое инфантильное поведение не страхом, а стремлением вести беззаботный образ жизни. Чтобы понять меру защищенности данной интеллектуализации достаточно сказать, что, так или иначе, ее поддерживают большинство стереотипов, так называемого «нормального» социального поведения. Иллюстративным фактом в данном случае является использование рекламщиками образа человека, для которого социальный статус и бытовой комфорт является конечной целью его деятельности,  в качестве основного средства воздействия на потребителя.

NB. Здесь надо сделать следующий акцент. Образ "послушного родительской воле" это некая основа психической стабильности (в данном случае основой психической стабильности ребенка является доброжелательное отношения к нему фигуры «побежденного» родителя), из которой может вырасти кто угодно: и инфантильный невротик, и пассивный гомосексуалист, и бандит, и самурай, и чиновник, и священник. По сути, весь набор, как женских, так и мужских, невротических образов произрастает из образа "послушного родительской воле". Каждый образ безусловно подчинен некой родительской структуре, по отношению к которой он не хочет иметь собственной воли. Собственную волю человек, разумеется, имеет, куда же без нее, но направляет ее на создание и поддержание образа «послушного родительской воле».

Налаживая комфортные отношения с «побежденным» родителем ребенок вынужден водрузить его фигуру на место своего сверх-Я, заплатив за это помещением в структуру своего идеала “Я” образа «послушного родительской воле». Однако проблемы с психикой у ребенка на этом не заканчиваются, а, скорее, только начинаются.

 

- Стабилизация человеком своей психики после водружения им фигуры «побежденного» родителя на место своего сверх-Я.

Доопределение сверх-Я фигурой "побежденного" родителя решает многие психические проблемы ребенка: он восстанавливает состояние обладания матерью, одновременно, он получает контроль за агрессией "побежденного" родителя, избегая тем самым угрозы быть уничтоженным им. Но! Решив свои психические проблемы ребенок зарабатывает себе онтологическую проблему, необходимость решения которой, в конечном итоге, и сводит его с ума.

Доопределение человеком своего сверх-Я фигурой «побежденного» родителя является для психики мощным дестабилизирующим фактором, который, соответственно, необходимо компенсировать для избежания серьезных психических проблем.

Помещение ребенком в структуру своего идеала "Я" представления о своей априорной социальной исключительности – действие, призванное стабилизировать психику после доопределения им своего сверх-Я фигурой "побежденного" родителя.

Водрузив на место хозяина своего мира фигуру "побежденного" родителя человек значительно осложняет себе задачу реализации собственной конечной причинности. Теперь, вместо того чтобы просто быть хозяином своих действий, человеку нужно найти возможность быть хозяином своих правильных действий, то есть, действий одобренных доопределенным сверх-Я. Если в полной мере не использовать воображение, то быть полноценным хозяином с одобрения хозяина невозможно: хозяин мира, равно как и его центр, может быть только один. На момент начала игры в "послушного…" человек еще не ощущает угрозы от этого действия, собственно, поэтому он и начинает эту игру. Ему кажется, что наличных средств будет достаточно для разрешения любых конфликтов, и что он всегда сможет прекратить эту игру, когда захочет.

Конфликт, закладываемый человеком при установлении над собой хозяина проявляется сразу. Установка на необходимость послушания не спасает психику от рефлекторной агрессии; «побежденный» родитель должен быть уничтожен с необходимостью. Однако ряд факторов, о которых я говорил выше, делают необходимым присутствие «побежденного» родителя на месте сверх-Я ребенка. Противоречие разрешается - проявлением, или актуализацией, в структуре идеала “Я” ребенка образа априорно исключительного социального явления.

Установка, разрешающая противоречие, звучит примерно следующим образом: "Я вынужден подчиняться тебе, потому что боюсь тебя, но зато я исключительный, а ты - обыкновенный". Благодаря этой установке у человека появляется свой мир, мир исключительных людей (детей), где он может чувствовать себя хозяином, а «побежденный» родитель остается хозяином мира «обыкновенных» людей (взрослых). Конфликт с «побежденным» родителем, таким образом, получает возможность разрешения.

Впоследствии, когда человек вдруг осознает, что окружающий его мир гораздо более опасен, чем ему представлялось и может уничтожить его - установка на послушание принимает желательный характер. Человек стремится спрятаться в образ «послушного…», как в детстве он прятался от опасности под одеяло.

NB. О предпосылках появления в сознании ребенка представления о собственной социальной исключительности я говорил в соответствующей статье. Здесь я только напомню, что переживание априорной социальной исключительности является атрибутом субъективности человека. Исходно, а следовательно – в норме, данное переживание бессознательно, - оно естественно присуще человеку как таковому. Нормальный человек естественно ощущает себя априорно исключительным, данное переживание не нуждается в каких-либо доказательствах; более того, сама необходимость доказывать свою априорную социальную исключительность унижает человека, а соответственно неприемлема для него.

Фактор, способствующий проявлению представления о собственной социальной исключительности в сознании ребенка, может быть только внешний, из себя человек не имеет возможности добыть ни саму идею о неком принципиальном отличии одного человека от другого, ни подтверждения данной идеи. Вывод о собственной социальной исключительности всегда избыточен по отношению к любому факту, подтверждающему данную посылку. В большинстве случаев таким внешним фактором выступает требование матери к своему ребенку: «Мой ребенок может быть только исключительным.»

К моменту возникновения необходимости компенсации ребенок подходит уже с доопределенным идеалом "Я". Данное доопределение, напомню, было связано с необходимостью соответствия требованиям матери.  Часто, представление о своей априорной социальной исключительности ребенок формирует, как раз, под напором требований матери, то есть, до начала доопределения своего сверх-Я. Поэтому, к моменту возникновения необходимости компенсации представление о своей априорной социальной исключительности оказывается уже совсем готово и, что называется, заряжено. Ребенок входит в конфликт с "побежденным" родителем будучи уже априорно исключительным социальным явлением с хорошо проработанной структурой данной исключительности.

В зависимости от исходных данных процесс сознательного формирования человеком представления о своей априорной социальной исключительности может иметь разный характер. Чем больше конструктивности и любви в отношении "побежденного" родителя к своему чаду, тем более спокойным оказывается его представление о собственной исключительности; в этом случае, оно имеет как бы необязательный характер. И наоборот, чем более деструктивен и агрессивен "побежденный" родитель к своему ребенку, тем более интенсивным будет процесс формирования его представления о своей априорной социальной исключительности. Само же представление, в этом случае, будет менее критичным и более агрессивным.

Из важных исходных данных нужно отметить отношение семьи ребенка к самой возможности деления людей на высших и низших, по некому априорному критерию. В семье где такая возможность допущена и открыто культивируется, представление ребенка о своей априорной социальной исключительности получается боле проработанным и артикулированным и, в известном смысле, более жизнеспособным. Можно сказать, что ребенок более органичен в патологической роли априорно исключительного социального явления, если над этим образом трудилось не одно поколение его предков. Отпрыски аристократических родов и творческих династий могут служить в данном случае хорошим примером.

NB. Необходимо сделать акцент на том, что человек является автором и представления о своем сверх-Я, и представления о своей априорной социальной исключительности. Выше я представил факторы, обуславливающие, как необходимость доопределения человеком своего сверх-Я фигурой «побежденного» родителя, так и возможность возникновения представления о своей априорной социальной исключительности. Но, как именно человек доопределяет свое сверх-Я и что именно выдумывает он на тему "Я - не от мира сего" данные факторы не объясняют. Создание данных психических конструктов сродни творческому акту, содержание которого предсказать невозможно. На то он и творческий акт, что нечто рождается впервые, как бы из ничего и вопреки всему. Относительно определенно можно сказать только то, что всю эту круговерть психических перетрубаций человеку необходимо удерживать в логике сохранения матери в собственности. Обладание матерью - это сверхзадача, определившая и необходимость женитьбы на ней и необходимость доопределения сверх-Я и необходимость дальнейшего доопределения идеала "Я" структурой, позволяющей чувствовать себя априорно исключительным социальным существом. Соответственно, эта сверхзадача определяет и процесс доопределения ребенком своего сверх-Я, и процесс следующего за этим доопределения идеала "Я". Каждый из данных процессов доопределения, помимо логики достижения собственных целей, должен еще оставаться в логике уже сложившегося алгоритма овладения матерью.

В связи с обсуждением факторов, участвующих в процессе доопределения человеком своего идеала "Я" необходимо упомянуть о принципе реальности, - факторе, который корректирует все, складывающиеся у человека, представления о мире, в том числе, разумеется, и его представления о себе и своих родителях. Принцип реальности можно совершенно законно рассматривать в качестве фактора, участвующего в создании обоих представлений, пусть хотя бы только в качестве источника критики.

 

Замещение в структуре идеала «Я» образа победителя на образ «исключительного».

Логика доопределения сверх-Я фигурой «побежденного» родителя требует изменения структуры идеала «Я»: в первую очередь, из нее должен быть выведен образ «победителя». Культивирование образа «победителя» противоречит цели доопределения сверх-Я фигурой «побежденного» родителя. Из соображений безопасности ребенок стремится не напоминать однополому родителю о его статусе «побежденного», образ победителя в этом случае ребенку играет против ребенка.

NB.  В психоаналитическом исследовании комплекса Эдипа-Электры хорошо видно, что в представлении ребенка однополый родитель предчувствует, что побежден им в борьбе за любовь разнополого родителя, но точных доказательств не имеет, хотя и старается найти. И если найдет, то ребенку конец: он будет уничтожен «побежденным» родителем, как виновник всех его бед и несчастий.

Однако совершенно избавиться от образа победителя ребенок не хочет. Помимо переживания реализованной причинности, которое само по себе крайне позитивно, победа над однополым родителем несет на себе большую функциональную нагрузку обеспечиваю ребенку уверенность в обладании матерью, то есть разрешает базовый конфликт комплекса Эдипа-Электры. Выход из этой дилеммы оказывается чрезвычайно простым и часто уже под рукой: образ «победителя» оказывается может быть спрятан в образе «исключительного ребенка».

Понятие "априорной исключительности" будучи, по сути, тождественным понятию «априорно лучший», имеет внутреннее расширение «всегда лучший» (априорно, значит – всегда). Данное расширение делает «исключительного ребенка» непобедимым, потому что даже в случае проигрыша он все равно остается «лучшим».

"Исключительный" является в своем представлении, скажем так, более человеком, нежели обычный человек, и как таковой приобретает по отношению к обычному человеку статус «непобедимого».

NB. Понятие «априорной исключительности», как и любое другое бредовое представление, раскрывается по мере нарастания дефекта. По мере нарастания дефекта понятие «априорной исключительности» преобразуется в понятие «избранности». «Избранные» же о себе говорят, как о сошедших к людям с небес (посланных Богами) для того, чтобы те не потеряли ориентир своего развития из животного состояния. В данной логике «избранные» являются Богами, в отличии от «простых» людей.

Поясню эту мысль следующей очевидной аналогией: простой человек никогда не сможет победить "избранного" подобно тому как медведь никогда не сможет победить человека. Медведь может убить человека, но не победить его; "победа" - это исход борьбы двух людей, которым медведь, естественно, не является.

Для того, что быть «победителем» однополого родителя и не давить тому на самолюбие ребенку ничего, по сути, не нужно делать: достаточно оставаться в образе «априорно исключительного социального существа». В этом образе ребенок поднимает свой статус победителя до "априорного победителя", до победителя, которого победить уже невозможно, по крайней мере, "побежденный" родитель, являясь "простым человеком", лишается такого шанса навсегда. "Побежденный" родитель может уничтожить своего "избранного" отпрыска, но победить уже не сможет. Это позволяет "исключительному» не беспокоиться относительно возможности потери статуса "победителя", такая возможность исключается.

Образ "априорно исключительного…" оказывается безопасной формой для образа "победителя". В таком камуфляже образ "победителя" может существовать открыто, не боясь расправы "побежденным" родителем. Более того, в образе "исключительного" ребенок может нравиться "побежденному" родителю. Именно в этом случае, то есть, когда оба родителя принимают "исключительность" своего ребенка, этот образ отливается в мраморе.

Вбирая в себя образ «победителя» образ «априорно исключительного…» получает дополнительное наполнение, делающее его более устойчивым к критике, исходящей из принципа реальности. Теперь, устойчивость образу «априорно исключительного…» будет придавать, как восхищенный взгляд разнополого родителя, так и агрессия однополого. В представлении ребенка агрессия однополого родителя будет однозначно увязываться с его исключительностью. «Он злиться потому, что понимает, что я исключительный, а он обыкновенный и изменить это он не сможет никогда, - так будет думать мальчик глядя как орет на него возмущенный отец.

NB. Говоря о людях, прилагающих усилие для сохранения фигуры «побежденного» родителя на месте своего сверх Я, необходимо сказать о тех, кто прикладывает усилие для того, чтобы освободиться от своего сверх Я, доопределенного фигурой «побежденного родителя», по крайней мере, всячески демонстрирует наличие данного усилия. Беря во внимание навязчивое и демонстративное стремление данных людей быть вне какого бы то ни было закона целесообразно назвать их «преступниками», от «преступающий закон».

Противопоставление «преступника» своему сверх-Я хорошо видно стороннему наблюдателю: оно проявляется в сознательном и демонстративном неприятии любых законов, начальников и командиров. Характерно, что своих командиров «преступники» называют «авторитетами», а законы, по которым существует их сообщество «понятиями»: данные филологические акценты призваны продемонстрировать, что они свободные люди и если подчиняются, то исключительно после своего собственного одобрения целесообразности принимаемых ограничений.

Для того, чтобы понять как формируется психическая конституция «преступника» нужно учитывать, что возводя фигуру «побежденного» родителя на место своего сверх-Я ребенок бессознательно (естественно) уверен в своей безопасности. Данная естественная уверенность зиждется на том, что фигура выбираемая ребенком в качестве хозяина собственной жизни является именно родителем, то есть, объектом, на который ребенок легко проецирует ожидание материнской заботы и любви, которого он и сам, по большому счету, любит. На бессознательном уровне ребенок уверен, что конфликт с «побежденным» родителем это некая игра, негативные последствия которой контролирует сам же «побежденный» родитель, естественно, в его в интересах.

Так вот, когда ребенок чувствует, что контролирует конфликт со своим сверх-Я, доопределенным фигурой «побежденного родителя, что «побежденный» родитель использует данную ему власть в его интересах, то в этом случае у него не возникает желания освободиться от своего сверх-Я, наличных возможностей оказывается достаточным для стабилизации психики. А вот когда, данные ожидания не оправдываются и главенство сверх-Я оборачивается акцентированным унижением, тогда ребенок восстает против своего доопределенного сверх-Я. Агрессивное и сверхмотивированное противопоставление «преступника» любой детерминации из вне, очевидно, есть явление данного «восстания» против уничтожающего его его же сверх Я, попыткой вытеснить из сознания переживание угнетения собственной воли в результате своего акцентированного унижения «побежденным» родителем.

О наличии данного переживания говорит существование в субкультуре «преступников» института «опущенных», то есть, лиц не имеющих собственной воли.

«Преступники» всячески и навязчиво подчеркивают априорность своего отличия от «опущенных», хотя фактически такого отличия нет: как первые, так и последние исходно представляют собой общую социальную группу «преступающих». Данное противоречие подчеркивает существование у любого «преступника» принципиальной возможности оказаться в стане «опущенных». Характерно, что данную возможность «преступники» называют «судьбой» (если «авторитетный преступник» по воле, например, тюремного начальства вынужден переместится в стан «опущенных», то «преступники» говорят: «Что ж поделать, значит судьба такая».), подчеркивая тем самым свое бессилие перед ней.

Противоречие между утверждением своего априорного отличия от того, кем можно легко оказаться разрешается, если предположить, что наблюдаемый процесс диссоциации – это процесс вытеснения человеком патогенного переживания из сознания; тогда все становится на свои места. Патогенным переживанием в данном случае является, как раз, переживание потери собственной воли перед могуществом доопределенного сверх-Я. Изображение своего априорного отличия от не имеющих собственной воли является ритуалом, который по бессознательному сценарию «преступника» гарантирует невозможность повторения когда-то пережитого им состояния безволия.

В той или иной степени «преступник» есть в каждом человеке. Являясь возможностью, хоть и не самой лучшей, решения конфликта с доопределенным сверх-Я, преступающий и должен быть в каждом человеке. Другое дело, что у подавляющего числа людей данная структура находится под контролем «принципа реальности», который четко разграничивает «запретные» и «запрещенные» переживания. В психотическом варианте, когда голос принципа реальности становится не осознаваем, данное различие пропадает. В этом случае «преступник» уже не может отличить страх, вызванный возможным наказанием исходящим от доопределенного сверх-Я, от страха перед совершением поступка разрушающим его собственную человеческую природу. И тот и другой страх однозначно воспринимается им, как символ его собственной ничтожности. Собственно «преступником», на бытовом уровне, мы называем, как раз, человека, создающего в себе возможность совершения аномального для человеческой природы поступка.

 

- Изменение структуры психодинамических отношений между человеком и его не-Я.

Изменение структуры психодинамических отношений между человеком и его не-Я обусловлено появлением в структуре не-Я образа "победителя". По сути, в не-Я оказывается важнейшая структура идеала «Я».

Образ «победителя» становится центральным и главным объектом не-Я, подчиняющим себе все, существовавшие до него, структурные элементы не-Я. Логика существования конкретного воплощения данного образа становится доминирующей.

За счет расширения идеала “Я” в не-Я, бессознательные содержания получают доступ к сознанию человека. Отказавшись от сознательного контроля над образом «победителя» человек отдает этот контроль на откуп бессознательным содержаниям, именно они начинают диктовать человеку как именно должен быть наполнен образ «победителя».

С момента вытеснения структуры идеала “Я” (образа «победителя») в не-Я, идеал “Я” и не-Я начинают путаться у человека: вытесняемые бессознательные содержания вдруг становятся вместилищем истинных ценностей, а идеалы, напротив, теряют в цене.

С появлением в структуре не-Я фигуры "победителя" основное противоречие существования человека в мире получает неожиданную надежду на разрешение, что, соответственно, усиливает психическую динамику между человеком и его не-Я.

Реализация запретных побуждений, царящих в не-Я, очень похожа на возможность абсолютного своеволия, потерянного человеком когда-то. Это кажущееся сходство делает реализацию запретного, вполне подходящим объектом для бессознательной проекции человеком возможности разрешения основного противоречия своего существования в мире. С появлением не-Я, особенно с появлением в структуре не-Я фигуры "победителя", человеку начинает казаться, что только страх мешает ему стать тем, кем он является на самом деле.

Надо акцентировать внимание на том, что формирование не-Я происходит под воздействием страха, - это очень важный момент в понимании отношения человека с областью вытесненных переживаний. Если этому страху не придано социально желательное оформление, в виде например "страха Божьего", то вытесняя свои запретные побуждения человек кажется себе просто трусом и ничтожеством. Реализующий запретные для человека побуждения, напротив, представляется ему, если не Богом, то кем-то около того, составляя тем самым его идеал «Я». И если бы не активность принципа реальности, предчувствующего, что не-Я является только кажущейся возможностью реализации конечной причинности, то человек в поиске свободы пустился бы во все тяжкие. Что, к слову сказать, и происходит, когда голос принципа реальности поглощается мраком сумасшествия.

 

- Усложнение структуры идеала «Я»; образование «инфантильного идеала Я».

За стабилизацию своей психики, после водружения фигуры «побежденного» родителя на место своего сверх-Я, ребенок платит усложнением своего идеала «Я». В идеале “Я” появляются две новые темы: тема необходимости послушания и тема собственной социальной исключительности. Идеал Я, усложненный этими новыми темами можно назвать «Инфантильным»: если он перестает контролироваться человеком на предмет реалистичности, то последний с неизбежностью становится инфантильным невротиком.

Появившиеся темы, если не усиливают, то уж точно не противоречат основному лейтмотиву идеала “Я”– образу, дающему ребенку возможность удерживать мать в собственности. Данная тема является смыслом появления идеала Я, соответственно, все привходящие темы будут ей подчинены.

Культивирование «инфантильного идеала» становится для ребенка решением всех актуальных проблем, вызванных его борьбой за обладание матерью. Кроме сохранения непосредственной связи с матерью данный идеал позволяет ребенку, как нейтрализовать "побежденного" родителя, для девочки - это одно и то же лицо,  так и стабилизировать свою психику относительно доопределенного "сверх-Я".

Стараясь соответствовать «инфантильному идеалу» ребенок стабилизирует все перечисленные вызовы. С этого момента и до появления возможности инцеста с "покоренным" родителем, начинается латентный период развития области "не-Я".

NB. Обе новые темы несут в себе разрушительный потенциал: ни образ «послушного родительской воле», ни образ «исключительного социального явления» без негативных последствий для психики вне родительской среды культивировать нельзя. Данный потенциал проявит себя позже, после выхода ребенка из родительской среды («родительский аквариум») в среду доминантного противостояния, когда его неудачи и горе будут нести окружающим повышение их социального статуса, а победы и счастье понижение (в родительском «аквариуме» все наоборот).

NB. Надо акцентировать внимание на том, что человек интуитивно отторгает определение «послушный родительской воле». Послушание, подчинение, покорность - все эти определения противоречат рефлекторному восприятию человеком своей сущности. Для того, чтобы принцип реальности человека пропустил возникшую потребность в послушании «побежденному» родителю она упаковывается в формулировку «воспитуемый любящим родителем». В таком качестве оно и присутствует в его сознании. Многие люди с гордостью говорят, что они «воспитанные».

Человек интуитивно предчувствует в определении «воспитуемый…» наличие расширения «послушный (подчиненный, покорный)…» и контролирует его, подменяя на «избранный». В психоанализе данный контроль виден очень хорошо. Анализант с готовностью объясняет свое «покорное поведение» тем, что она «воспитанный человек», а посему не может отказать начальнице, когда та игнорирует трудовой кодекс в самой оскорбительной форме. Анализант стремится уйти от корректной формулировки проблемы, а именно от того, что она боится и всячески избегает конфликта с начальницей. Но вместо того, чтобы сказать: «Я так боюсь конфликта с начальницей, что готова делать все что она скажет». Анализант говорит: «Ну, не буду же я ругаться как базарная баба, я все-таки воспитанный человек; мне легче сделать как она велит, в конечном итоге, ей виднее».

Анализант ценит свою «воспитанность», для него она является атрибутом аристократичности (избранности) своей натуры.

 

- Латентный период в развитии кэдэл. Окончание латентного периода в развитии кэдэл.

После стабилизации первой проблемы, образующей кэдэл, наступает латентный период его развития.

На некоторое время ребенок освобождается от груза проблем по удержанию матери. Устранение конкуренции со стороны отца и стабилизация психики после водружения фигуры «побежденного» родителя на место своего сверх-Я обеспечивает ребенку период спокойной жизни, свободной от угрозы потери матери и страха перед агрессией «побежденного» родителя.

Заканчивается латентный период развития кэдэл с приходом второй проблемы, образующей кэдэл, то есть, с момента появления в сознании человека «технической» возможности инцеста. Когда человек осознает, что он уже совсем не ребенок и вполне может, а главное, хочет заниматься сексом его спокойной жизни приходит конец.

NB. Здесь надо акцентировать внимание на том, что появившаяся возможность сексуальных отношений сама по себе является для подростка сверхзначимым событием.

Являясь символическим актом овладения (установления абсолютной власти) другим человеком секс выступает в качестве эффективного (настоящего) способа реализации человеком своей конечной причинности. Даже в качестве только возможности секс превосходит все имеющиеся в наличии у ребенка средства реализации, часто становясь единственным средством полноценной реализации.

Когда у ребенка, подавленного властью собственного сверх-Я, не имеющего еще никаких способов реализации своей конечной причинности кроме представления о собственной априорной социальной исключительности, появляется секс он берет его на вооружение естественно и сразу. Причем, берет он его именно естественно, и будет использовать его в качестве средства реализации даже если сознательно будет отвергать.

Подростковый мир переполнен сексом именно потому, что никаких других способов полноценной реализации собственной конечной причинности у человека в это время просто нет. Вся имеющаяся у подростка «энергия жизни» устремляется по либидиозному каналу, как естественному и единственно доступному. Обретенная возможность секса переводит подростка из разряда неполноценных и подчиненных детей в разряд полноправных взрослых сразу, без всяких промежуточных и подготовительных этапов. Причем, данный переход обеспечивает именно возможность секса. Столкнувшись с самим сексом человек понимает, что не все так просто, как казалось. Секс оказывается коварным, непредсказуемым и опасным инструментом самореализации. Инструментом, который уничтожает ощущение собственной значимости легче и быстрее, нежели поднимает ее. Но пока до самого секса далеко самооценка подростка поднимается и расцветает на его возможности.

Появление «технической» возможности инцеста создает в бессознательном ребенка мощное новообразование – возможность инцеста.

Инцестуальные фантазии являются естественным наполнением возможности инцеста, поэтому с появлением данного новообразования в бессознательном ребенка его внимание непроизвольно выдергивает из информационного потока сексуальные фантазии, соответствующие его представлению о характере его отношений с разнополым родителем.

Ситуация усугубляется тем, что, задолго до появления в бессознательном возможности инцеста, для инцеста уже было готово место в подсознательной структуре: инцест прекрасно укладывается в логику брачных отношений с разнополым родителем.

NB. Акцентирую внимание на то, что «брачные» отношения с разнополым родителем являются подсознательной структурой. Человек имеет возможность осознать, что его отношения с разнополым родителем подобны отношениям между супругами.

Через место в подсознании возможность инцеста легко может проникнуть в сознание, а устойчивость подсознательной структуры делает эту опасность перманентной. Об опасности инцеста и необходимости вытеснения всех инцестуальных побуждений я говорил в соответствующей работе.

Логика появления и развития кэдэл предопределяет выбор первого сексуального объекта - им с необходимостью становится родитель противоположного пола. В момент, когда у ребенка возникает сексуальная потребность и либидо устремляется по уже проложенному природой каналу к объекту противоположного пола, оказывается, что это место уже занято его разнополым родителем. Первой женщиной для мальчика с необходимостью становится его мать, а первым мужчиной для девочки ее отец. Реакция ребенка на столкновение его либидо с родительской фигурой может быть разной, но само столкновение неизбежно.

Именно данное столкновение порождает вторую глобальную проблему, образующую кэдэл, и выводит кэдэл из латентного состояния.

В заключении, можно отметить существование ряда факторов, ускоряющих выход кэдэл из латентного состояния. К таким факторам можно отнести, например: уход однополого («побежденного»), родителя из семьи или открытую влюбленность разнополого родителя в свое чадо. Данный фактор может усиливаться объективной сексуальной исключительностью ребенка: внешней привлекательностью или выдающимися размерами фалоса. Если данное усиление присутствует, то ребенку особенно тяжело удерживать кэдэл в латентном состоянии. Список факторов, ускоряющих выход кэдэл из латентного состояния, безусловно, должны возглавить невротические особенности его родителей. Если бы мать не лезла к сыну в кровать после каждой ссоры с мужем и не называла бы его своим «настоящим и единственным мужчиной», то ему было бы легче удерживать свои инцестуальные побуждения в статусе невозможных.

 

- Появление у идеала “Я” функции вытеснения инцестуальных побуждений.

Для организации вытеснения возникшей возможности  инцеста человеку необходимо совершить две операции: во-первых, нужно сформулировать внутренний запрет на инцест приемлемым для принципа реальности образом; во-вторых, нужно не допустить преобразования либидо в инцестуальное либидо, а если уж преобразование состоялось, то необходимо перенаправить уже выработанное инцестуальное либидо на безопасный инцестуальный объект, то есть, на объект ассоциативно напоминающего разнополого родителя, но не являющегося им.

Суть первой задачи состоит в том, чтобы бороться с возможностью появления в сознании запретных сексуальных побуждений ничего не зная о том, что борьба ведется именно с запретной сексуальностью. Для реализации данной задачи человек использует уже имеющийся у него «инфантильный идеал». Логика «послушания…», заложенная в «инфантильном идеале», предполагает следование правилам поведения, диктуемых сверх-Я, которые, в большинстве случаев, сами по себе исключают возможность инцеста.

Отступление от правил предполагает кару со стороны сверх-Я, действующим представителем которого в сознании является «побежденный родитель». (Напомню, что сверх-Я является местом для фигуры действующей причины мира, в котором живет человек. Поэтому, любая фигура помещенная человеком на место своего сверх-Я, в том числе и фигура «побежденного родителя», получает возможность расширения вплоть до образа Бога.) Кара представляется человеку  более чем вероятной, а возможности «побежденного родителя», получившего расширение «Бог», по получению компромата почти безграничными. Страх перед карой не оставляет в сознании человека места даже для возможности инцестуальных фантазий, что, соответственно, надежно блокирует их в бессознательном. В данном случае используется очень простой и надежный механизм вытеснения, - страх уничтожения.

Логика вытеснения инцестуальных побуждений определяется логикой «инфантильного идеала». Простой императив - «послушания родителям и уважения к ним», заключает в себе весь необходимый потенциал для организации вытеснения. При необходимости данный императив может отлиться в форму церковного послушания или принять вид «цивилизованного человека». В обоих случаях он заметно усиливает свои возможности к вытеснению за счет огромного референтного социума и мощной интеллектуальной поддержки. Так, например, в образе «христианина» вытеснение возможности возникновения запретных побуждений облачается в приемлемую для принципа реальности формулировку - «борьба с греховной природой». В этом образе человеку не так страшно бороться с искушениями плоти; в его распоряжении оказывается двухтысячелетний опыт аналогичной борьбы многих сотен миллионов таких же как он «христиан». Такое же усиление образ «послушного…» получает после преобразования в образ «цивилизованного человека». Логика вытеснения, так же как и в первом случае, принимает легитимную форму борьбы с «животным началом». К слову сказать, есть еще вариант…можно стать «советским человеком». В СССР, как известно, секса не было; даже обычные сексуальные стимулы были практически недоступны, что уж говорить о перверсиях, - в советской природе их просто не существовало. Можно сказать, что СССР создало идеальную схему вытеснения.

Когда принцип реальности выдает санкцию «инфантильному идеалу», как правильному и единственно возможному, «послушание» теряет для человека насильственный характер, более того, оно становится его сознательной целью. В таком случае «инфантильный идеал» становится особенно эффективным средством вытеснения.

Я несколько лет работал со случаем такого эффективного идеала, и все эти несколько лет не переставал удивляться насколько надежно блокирована сексуальность анализанта, особенно, разумеется, запретная.

«Инфантильный идеал», из которого строился сексуальный образ анализанта, достаточно точно передает образ главной героиней романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение». Как и Элизабет Беннет мой анализант строит свои сексуальные отношения с противоположным полом исключительно на основе  высоких морально-нравственных, а по сути, пуританских стереотипов. Анализант больше дружит с понравившимся ей мужчиной, нежели соблазняет его; ставит в основу отношений не сексуальные а нравственные ценности; у нее эти ценности разделены.

Устойчивость данному образу придает его хорошая рациональная проработка и огромный референтный социум, - мало кто в мире может усмотреть в стремлении к порядочным и конструктивным отношениям с противоположным полом вытеснение запретной сексуальности.

Будучи объективно красивой женщиной, с развитым чувством вкуса и стиля, анализант не испытывает недостатка в сексуальном внимании мужчин, но те получают только хорошего и верного друга. Проблема в том, что как друг она дорогого стоит (это, как раз, результат сознательного развития «инфантильного идеала», о котором я говорил выше), и мужчины не спешат с ней расставаться, даже понимая, что секс им не обломится. Поэтому возле нее все время антураж из мужчин в непонятном статусе. Данный эскорт, при желании вполне можно принять за поклонников, что, собственно, она и делает. Вот и получается, что поклонников много, а секса нет, а ей как бы и не надо: никто к ее телу через ее дружелюбность пробиться не может, хотя и должен по ее бессознательному сценарию.

Как известно, способ вытеснения становится в анализе способом сопротивления. В данном случае анализант была настолько позитивна и дружелюбна по отношению ко мне, что мне с трудом удавалось не впасть в эйфорию и не забыть, что она приходит ко мне за психоанализом, а не поболтать по-дружески о том о сем за свои деньги.

Под влиянием каких факторов формировался данный идеал не важно, - важно, что под влиянием возникающих подростковых проблем он только совершенствовался. В частности, когда «женитьба» анализанта на отце напоролась на необходимость его сексуального удовлетворения, и в ее сознание прорвалась из бессознательного толика инцестуального возбуждения, она сбежала, формально на учебу, именно в Европу, то есть, на родину своего идеала. Из Европы она вернулась уже совершенно «порядочной женщиной», и с отцом больше никогда дистанции не сокращала; правда, приобрела несколько фобий, так как, возможности идеала по вытеснению оказались все же ограничены.

На этом же примере можно увидеть как происходит коррекция «инфантильного идеала Я» после того, как потребность в вытеснении уменьшается. Через какое-то время, после того, как инцестуальные побуждения пробились в сознание анализанта, она отметила, что неожиданно для себя разочаровалась в английских романах. «Очень неестественно и даже аморально идти пить чай и говорить о погоде, когда тело твоей любимой матери еще не остыло! По-моему, в стремлении контролировать свои эмоции они переходят разумную грань.» - сказала она. Интересно, что до проникновения в сознание инцестуальных побуждений анализант не замечала аномальности английского идеала.

Другим примером идеала “Я”- эффективного в борьбе с возможностью проникновения в сознание запретных побуждений, может служить образ интеллектуала. Под «интеллектуалом», в данном случае, я понимаю людей целенаправленно забивающих свое воображение абстракциями, лишенными какой-либо чувственной основы. Целью «интеллектуала» является подчинение чувственной сферы интеллекту. Он стремится сделать чувства «правильными(разумными, цивилизованными)», то есть, соответствующими исповедуемой им идее. Особенно много «интеллектуалов» среди: математиков, программистов, механиков, компьютерщиков, химиков, финансистов и пр.

Этот идеал особенно эффективен для стабилизации кэдэл: давая возможность легитимного существования образа «избранного» он, одновременно, является прекрасным средством вытеснения всей запретной сексуальности. Правда, для того чтобы вытеснить запретные сексуальные побуждения «интеллектуал» вынужден заблокировать не только всю свою разрешенную сексуальность, но также и, вообще, всю свою чувственную сферу. В результате данного тотального вытеснения возможности чувственного восприятия действительности «интеллектуал» лишается возможности ориентации, как в социальном пространстве, так и мире собственных чувств и эмоций. Собственный интеллект, на который так надеется «интеллектуал», только запутывает его, приводя к комическим, а иногда и к трагическим последствиям. Одна моя знакомая, весьма интересная и очень красивая женщина, рассказывала мне, как в студенческую бытность была приглашена с подругой в общежитие студентов и аспирантов физтеха МГУ на вечеринку по случаю праздника восьмого марта. Каково же было ее удивление, когда вместо оживленного застолья с поздравлениями, комплементарными тостами и пр. она попала в совершенно непонятную ситуацию: никакого праздничного застолья, никаких цветов, никакой музыки и подарков. Вместо всего этого она обнаружила несколько групп взъерошенных молодых людей с важным видом обсуждающих непонятными словами непонятные проблемы, и не обращающих на вошедших девушек никакого внимания. Поняв, что данный абсурд будет длиться еще неопределенное время девушки ретировались. Чтобы понять весь комизм ситуации нужно вскрыть контекст происходящего, а он не так абсурден, как кажется на первый взгляд. То, что увидела девушка, на самом деле, и было сексуальное заигрывание «интеллектуалов». По неосознанному сценарию «интеллектуала», увидев его вдохновенно рассуждающим на заумные темы, девушка должна совершенно потерять голову от представившейся ей возможности познакомится с гением, и трепеща от выпавшего счастья броситься к нему с предложениями всяческого его сексуального удовлетворения.

Сценарий этот, именно неосознанный; «интеллектуалу» он очень нравится, а посему, он старается не вникать в его тонкости и противоречия. Ему кажется, что он действительно априорно исключительное социальное явления, и именно поэтому у него все не как у всех, отношения с женщинами в том числе. Психоанализ все расставляет на свои места. Только вчера на сессии такой «интеллектуал» убеждал меня, что она - его избранница, которая, правда, не знает, что она его избранница - не должна предпочесть ему другого мужчину, потому что: «Ну, кто он и кто я!». Надеясь пробудить в анализанте принцип реальности я замечаю ему, что выбор женщины не в его пользу возможен и даже вероятен, потому что он гей! На что анализант неожиданно замечает, что она не может точно знать, что он гей, поэтому должна выбрать именно его, так как он лучший в своей области и зарабатывает своим умом значительные деньги. Противоречие между тем, что женщина должна предпочесть его другим мужчинам, при том, что он сознательно позиционирует себя как «не-мужчина» и никак не ухаживает за ней, анализант игнорирует, все под тем же предлогом, что он лучший и много зарабатывает. Данное противоречие становится еще более очевидным, если учесть, что женщина, о которой идет речь, зарабатывает именно своим умом и никак не меньше анализанта. Но ничто не способно убедить «интеллектуала», в том что выбор женщины может быть не в его пользу: «Все женщины меня хотят – это совершенно очевидно!» - говорит он без тени сомнения.

Но не всегда «Инфантильный идеал Я” оказывается настолько удачно скроен. После столкновения с инцестуальными побуждениями многие идеалы требуют серьезной трансформации, а некоторые и вовсе оказываются проводниками инцестуального побуждения. В последнем случае человек вынужден создавать вспомогательный идеал «Я», специально для вытеснения запретной сексуальности.

 

- Проблемы вытеснения инцестуальных побуждений. Появление у представления о своей априорной социальной исключительности функции вытеснения запретных побуждений.


Проблема вытеснения инцестуальных побуждений обусловлена их притягательностью для человека. О существовании ряда факторов, определяющих привлекательность инцеста для человека я говорил в соответствующей работе. Если бы инцест был безусловно негативным переживанием, то проблем с вытеснением побуждений к инцесту не было бы; строго говоря, и самих побуждений не было бы, кому придет в голову бороться с побуждением полакомиться тухлятиной.

Избавиться от инцестуальных побуждений человеку достаточно сложно. Сложно, но нужно. Нужно больше, чем сложно, поэтому вытеснение инцестуальных побуждений происходит с необходимостью. При возникновении необходимости вытеснения у человека возрастает потребность в акцентуации своей априорной социальной исключительности: данное переживание оказывается надежной основой создания и существования любого механизма вытеснения.


NB. Здесь необходимо сказать несколько слов о предусловии процесса вытеснения. Предусловием процесса вытеснения является деление душевного материала на «свой» и «чужой» по некому априорному критерию. В «чужой» попадает все, что необходимо вытеснить. «Своим» является все, что структурирует и поддерживает идеал «Я».

Так вот, представление о своей априорной социальной исключительности оказывается необходимым для того, чтобы провести через принцип реальности саму возможность данного деления.

Если говорить строго, то все переживания и побуждения, испытываемые человеком – это, по определению, его переживания и побуждения: любое противопоставление со своим побуждением – это заведомый абсурд.

Противопоставление со своим же душевным миром, лежащее в контексте фразы «Я не хочу быть таким, каков я есть», открывающую интеллектуальную основу любого вытеснения, совершенно некритично. Оно никогда не было бы пропущено принципом реальности в качестве истинного, если бы человек не был убежден, что такое противопоставление возможно. Данной возможностью для человека является его же собственное представление о себе, в котором он является в мир априорно исключительным социальным явлением, то есть, по сути, противопоставленным окружающему социуму.

Именно факт своей априорной социальной исключительности, представляющийся человеку безусловным, очевидным и не подлежащим никакому обсуждению, делает возможной такую абсурдную, по сути, фразу как: «У меня не может быть никаких сексуальных фантазий связанных с отцом, я - порядочная женщина. Может кто-то и может воспринимать отца как мужчину, но только не я. А тот страх, который я испытала оставшись с ним, пьяным, наедине в квартире связан с…(интеллектуализация)…, а ваши грязные предположения – это чушь собачья». В более мягкой и привычной форме данная интеллектуализация звучит примерно так: «Я не хотела думать о ней плохо (я высокоморальное существо, у меня, по определению не может быть плохих мыслей), наверное, эти жестокие мысли появились у меня из-за ее же поведения».

Без акцента на своей априорной социальной исключительности представленные выше интеллектуализации были бы невозможны, так как, каждая из них базируется на противопоставлении себя окружающему социуму в качестве особенного существа. Допустив возможность тождества с другими женщинами анализанту пришлось бы признать, что происхождение ее неожиданного панического страха, который она испытала  оставшись на всю ночь в интимном пространстве с сильно перебравшим отцом, возможно, связано с ее неготовностью отвергнуть его пьяное сексуальное предложение.

Аналогично и во втором случае. Если девушка осознает, что ей могут быть присущи побуждения, диссонирующие с ее представлением о морали и нравственности, ее бессознательное окажется разблокированным (представление о себе, как о высокоморальном существе блокирует бессознательное, в котором, как уже было сказано, сосредоточены все возможности, в том числе и самые аморальные). Из разблокированного бессознательного в ее подсознание начнут поступать, в том числе, и аморальные побуждения: все, что возможно с девушками у дороги станет возможно и с ней. И тут, вдруг, к ее полнейшему ужасу, окажется, что она не готова однозначно отвергнуть некоторые из данных побуждений.

Как видно из представленных выше примеров, вытеснение начинается с простого противопоставления человека своему же собственному переживанию. Не сразу и не всегда у данного противопоставления появляется удобоваримое интеллектуальное обоснование; оно тяготеет к простоте и аподектичности. Можно сказать, что необходимость доказывать свое право считаться априорно чистым и невинным раздражает человека, ему бы хотелось, чтобы существование данной возможности визави принимал как нечто само собой разумеющееся. В процессе психоанализа это видно особенно хорошо. Не получая поддержки от психоаналитика, интеллектуализации анализанта постепенно теряют для него свою убедительность. В какой-то момент ему не удается сопротивляться анализу аргументировано, тогда он прибегает к крайней, но весьма эффективной стратегии сопротивления: "Я говорю правильно и это не анализируется, а Вы говорите чушь и это тоже не анализируется. Почему? Не почему, потому, что я так хочу". Или, в более мягком варианте: "Я сегодня видела сон, не знаю, как Вы будете его интерпретировать, но распущенные волосы, это к долгой дороге". Характерно, что психоаналитическую интерпретацию снов отрицает вполне разумный человек с четырехлетним опытом успешного психоанализа. Такая некритичная форма сопротивления объясняется, как раз - отсутствием эффективных интеллектуальных ресурсов для построения критичной формы сопротивления.

Стоит отметить, крайнюю устойчивость такой, казалось бы, абсурдной формы сопротивления как простое противопоставление типа "У вас свое мнение, а у меня свое". У анализанта всегда оказывается достаточно наличных ресурсов для ее поддержания даже в контексте безусловного профессионального авторитета психоаналитика.

Когда возможностей идеала “Я” оказывается недостаточно для организации эффективного вытеснения, на помощь приходит образ априорно исключительного социального существа. В этом образе человек получает возможность сказать, без всяких объяснений, простое «нет» всему тому, что, по его мнению, поспособствовало появлению в его голове запретных побуждений, и такое же безапелляционное «да» тому, что помогает их вытеснить, и успокоиться по поводу возможности их возвращения. Далее, это "нет-да" получает нужную интеллектуальную поддержку и референтный социум (референтный социум нужен, чтобы принцип реальности пропустил интеллектуализацию, она, как правило, малокритична). Далее, интеллектуальная поддержка должна быть ассимилирована наличным идеалом «Я», что не всегда бывает возможно.

NB. Следует отметить, что имеющийся в наличии у человека идеал “Я” не обладает абсолютной пластичностью, так как, он уже несет на себе функциональную нагрузку по контролю над пространством его идеального «Я». Только подросток дернется из образа правильного и послушного в гламурные-подонки, тут ему на встречу конфликт со сверх-Я; рванет в негативисты-металлисты – мать фыркает отворачивается; рванет в космос – принцип реальности у виска крутит. На проверку, идеал “Я” оказывается очень устойчивой структурой, не так-то просто его трансформировать.

Если наличный идеал “Я” способен ассимилировать новые интеллектуальные схемы, то проблему вытеснения запретных побуждений на какое-то время можно считать решенной. Если нет, то будет осуществлена попытка коррекции идеала “Я”- необходимые для вытеснения интеллектуализации должны быть им ассимилированы.

После ассимиляции интеллектуальной поддержки, и адаптации человека к новому референтному социуму коррекцию идеала “Я” можно считать завершенной. Чем значительней и престижней референтный социум тем более живучим оказывается скорректированный идеал. Если коррекция идеала “Я” окажется невозможной, то человек создает вспомогательный идеал “Я”, и начинает жить двойной жизнью.

Выпячивание образа априорно исключительного социального существа происходит всегда, когда требуется начать перестройку идеала «Я». Так происходит и в момент первого столкновения человека со своей неспособностью противостоять наплыву инцестуальных побуждений. Явление подросткового кризиса может служить прекрасной иллюстрацией вышесказанному. Первое, что бросается в глаза – это, как раз, интеллектуальная агрессивность и некритичность подростка. Создается впечатление, что в какой-то момент у них появляется эксклюзивный доступ к истине в конечной инстанции.

Как я уже говорил выше: любой «инфантильный идеал Я» имеет в основании представление о своей априорной социальной исключительности, поэтому акцентирование образа априорно исключительного социального явления происходит просто и быстро.

 

- Проблема вытеснения инцестуальных побуждений.  Появление вспомогательного идеала «Я».

Неожиданно появившаяся проблема вытеснения инцестуальных побуждений совсем не простая задача. Чаще всего, «инфантильный идеал Я», культивируемый человеком до столкновения с инцестуальными побуждениями, оказывается вполне пригодным для организации вытеснения, но, случается, что именно внутренняя логика наличного идеала способствует проникновению инцестуальных побуждений в сознание. В этом случае, человек вынужден организовывать для потребностей вытеснения вспомогательный идеал. Если в процессе «эксплуатации» оказывается, что основной и вспомогательный идеал плохо согласуются друг с другом, у человека появляются серьезные психические проблемы.

Случаи создания подростком второго, вспомогательного, идеала “Я” не так часты, но, зато, наиболее заметны. Все неформальные молодежные движения: панки, рокеры, эмо, националисты, хиппи, экстремалы и пр., могут служить иллюстрацией к теме «Вспомогательный идеал «Я».

Вот пример на обсуждаемую тему. В анализе я наблюдал сосуществование двух, диаметрально противоположных идеала «Я».

Первый, основной «инфантильный идеал», представляет собой сложно сочинённый образ: сексуально сверхценное существо расположилось на подкладке из убеждения в собственной априорной социальной исключительности. Структуру «избранности» анализанта корректно передает метафора: «любимая раба богини». Свою «избранность» анализант черпает из представления о божественности матери, которой она безусловно подчинена («Зачем она (мать) унижает меня перед всем классом, разве она не знает, что я полностью в ее власти и буду делать все, что она скажет»).

Данный образ сформирован анализантом как способ сохранения контроля над пространством идеального «Я», исходя из ее представления о матери. В представлении анализанта мать является музой чуть ли не всей творческой Москвы, которая приходит к ним домой за благословением и напутствием. Из анализа видно, что мать анализанта хотя и подает себя, как сверхценный сексуальный объект, испытывает серьезные сексуальный проблемы, которые пытается решить делегирую свою сексуальную сверхценность анализанту. Именно дочь по бессознательному сценарию матери должна представлять ее потенциальную сексуальность в обществе (мужчины должны судить о потенциальной сексуальности матери по сексуальному образу ее дочери). Для такого рода представления анализанта были основания. Так, например, позволив одному из гостей подарить дочери дорогое нижнее белье, она просит ее надеть его и продефилировать во всей красе, при этом, обращаясь к дарителю, она произносит примерно следующую фразу: «Ну, и за сколько ты купил бы ночь с такой красоткой?!». Предложение, хоть и шуточное, но весьма показательное. Или, например, держа дочь сзади за плечи она демонстрирует отцу ее только начавшую формирование девичью грудь, при этом говорит примерно следующее: «Посмотри в последний раз, ты больше этого никогда не увидишь!».

В отношениях матери и дочери красной нитью проходит тема сексуальной сверхценности последней: по мнению матери, дочь безусловно сексуально привлекательна и все мужчины от нее без ума. Отец косвенно поддерживает эту игру матери: полнота дочери – предмет его постоянного отцовского беспокойства.

Сформированный анализантом образ априорно значимого и сексуально сверхценного существа решает все проблемы, образующие кэдэл. За счет идентификации с образом матери, в данном случае с образом «избранной», анализант сохраняет непосредственную связь с матерью (овладевает ею). За счет идентификации с образом сверхценного сексуального существа анализант получает возможность построить представление, в котором отец влюблен в нее (предпочитает матери) и мечтает о сексе с ней. Данное представление позволяет анализанту оттянуть отца на себя, устранив его тем самым, как соперника в борьбе за обладание матерью. Обожествление матери помогает анализанту беспрепятственно поместить ее фигуру на место своего сверх-Я, заблокировав тем самым подозрения матери относительно своей женской победы над ней. Это же обожествление матери и уже существующий в арсенале анализанта образ априорно исключительного существа, плод ее первичной идентификации с образом матери, помогают анализанту стабилизировать свою психику после доопределения своего сверх-Я. Так она становится «любимой рабой богини». Как «любимая раба» анализант готова, хоть и без удовольствия, выполнять сексуальные поручения своей «матери-госпожи», защищая и дополняя ее ущербную сексуальность.

Желание матери делегировать дочери свою сексуальность в контексте своей сексуальной сверхценности воспринимается последней, как нечто совершенно естественное: кому же как не ей – сексуально сверхценному существу, мать может делегировать представительство своей никудышней сексуальности.

Акцент надо сделать на том, что «раба богини» именно «любимая». Именно данное расширение способствует стабилизации психики анализанта после водружения фигуры «побежденного» родителя на место своего сверх-Я. Данное расширение хорошо видно в анализе: так, например, анализант, признавая, что не обладает выдающимися талантами, тем не менее, требует от матери эксклюзивного внимания к своим творческим поискам, и такого же эксклюзивного положения среди всех ее учеников и протеже.

Описанный «инфантильный идеал Я” прекрасно выполняет свою функцию по стабилизации кэдэл. Девочка чувствует себя в нем комфортно и безопасно: мама рядом, мама только ее, а она сексуальная богиня с прекрасным будущим и весь мир у ее ног. Однако в ее образе есть скрытый изъян.

Конечно, скрытых изъянов в этом идеале “Я” полно: вне родительской среды он будет совершенно не функционален и приведет к значительным психическим проблемам. Но есть один изъян, который проявится еще во время пребывания анализанта в «родительском аквариуме». Данный изъян проявляется в момент, когда девочка осознает, что коитус становится технически возможным. В этот момент игра в сексуально сверхценное существо перестает быть просто игрой и в сознание анализанта начинают стучаться инцестуальные фантазии.

В большинстве случаев, когда возникает угроза инцеста, человек прячется в уже сформированный «инфантильный идеал Я». Тема «послушания родителям», на котором замешан данный идеал, должна исключить возможность инцеста: по бессознательному сценарию ребенка однополый родитель должен всячески противодействовать появлению возможности замены его на супружеском ложе; для исключения возможности соития с разнополым родителем ребенку достаточно бояться однополого родителя и быть ему послушным. Но, иногда, использовать свое сверх-Я в качестве инструмента вытеснения инцестуальных фантазий человеку оказывается невозможным, как, например, в данном случае, так как, именно от асексуальной «матери-богини» может поступить приказ заменить ее в постели отца.

Если дочь уже один раз выполняла сексуальное поручение матери («Посмотри, ты больше этого никогда не увидишь!»), о нем я говорил выше, то возможность повторения такого, инцестуального по сути, предложения сохраняется. В подсознании(!), даже не в бессознательном, анализанта живет ожидание того, что мать может отправить ее в постель к отцу. Выполняемые задания в этом случае могут быть весьма разнообразными, это может быть: «последний подарок», «награда за хорошее поведение», «приз победителю», «утешение перед смертью», своеобразное «наказание» (чтобы попробовал божественного секса разок, а потом всю жизнь мучился со своими коровами-натурщицами), демонстрации власти или любви и т.д и т.п. Я не даром перечисляю все эти возможности: каждая из них является в бессознательном анализанта соответствующим новообразованием, которое может развернуться в полноценную сексуальную фантазию.

«Инфантильный идеал Я», используемый анализантом для стабилизации кэдэл, в данном случае, оказывается совершенно непригодным для вытеснения инцестуальных побуждений. Но, главное, что он оказывается потенциально непригодным для вытеснения: его никак невозможно трансформировать для целей вытеснения.

Необходимость вытеснения инцестуальных побуждений порождает необходимость поиска нового идеала «Я», способного быть опорой процесса вытеснения. В данном случае идеал для вытеснения находится быстро, он лежит на поверхности культурной жизни, прекрасно разработан и детализирован человечеством именно для очищения сознания от всего аморального, - анализант воцерквилась.

О церковном идеале “Я” говорить особенно нечего, - он стандартен и прекрасно всем знаком. В свое сверх-Я анализант помещает фигуру «карающего Бога» и заполняет сознание страхом адских мук, которые ее, безусловно, ожидают, если она не победит свою греховность, квинтэссенцией которой являются извращенные сексуальные фантазии.

В сверх-Я, таким образом, оказываются, как минимум, две фигуры: фигура «божественной матери» и фигура «карающего Бога». Фигура «божественной матери» остается главной, и как таковая определяет формирование церковного идеала «Я», который получается крайне нарцисичным и высокомерным.

Страх адских мук должен, по идее создания образа, вытеснить запретные сексуальные фантазии, то есть - стать надежным способом вытеснения, но фактически данная схема работает плохо. Референтный социум оказывается слишком малочисленным и не статусным, а сценарий «адских мук» интеллектуально не состоятельным - анализанту все время приходится глушить критику, исходящую из принципа реальности.

Но самая главная проблема состоит в том, что сексуальность, которую нужно вытеснить с помощью «адских мук», сама является способом вытеснения: оказывается, что только через извращенные сексуальные фантазии анализант может разрядить еще более извращенные инцестуальный фантазии.

В данном случае, анализанта преследовала навязчивая сексуальная фантазия, в которой мужчина пытается ей помочь выйти из состояния обморока; она испытывает сексуальное возбуждение от его манипуляций с ее телом. В процессе психоанализа данная сексуальная фантазия получила свое развитие дойдя до апогея в фантазии, где ее мертвым телом овладевает мужская фигура, ассоциативно напоминающая отца; данная фантазия сопровождается наиболее сильным и неконтролируемым возбуждением, перерастающим в полноценный оргазм. Смысл данной фантазии совершенно очевиден: анализант переживает инцест не участвуя в нем, получает искомые запретные переживания оставаясь для окружающих (матери) чистой и невинной, вся ответственность за инцест ложиться на отца.

Извращенную сексуальную фантазию в ее осознанном варианте, в данном случае в варианте обморока, невозможно вытеснить именно потому, что в ней присутствует бессознательное инцестуальное расширение. По этой причине воцервкление  анализанту не помогло, более того, неспособность очистится от «греха» вогнало ее в убеждение об «ужасной порочности» своей природы. В таком иступленном состоянии она и пришла ко мне.

В психоанализе хорошо видно как именно сосуществуют два идеала. На первый взгляд перед вами монашка: асексуальный образ, постоянное агрессивное морализирование на тему «Всех вас психоаналитиков проклятых ждут котлы кипящие и щипцы огненные». Но подспудно виден образ сексуально сверхценного существа. На второй сессии она зачем-то заявляет, что не представляет для меня никакого сексуальной ценности, иллюстрируя данный тезис перечислением своих физических недостатков. На третьей сессии она кричит мне в исступлении, чтобы я прекратил претворяться и изнасиловал ее, так как «всем нам мужикам только этого и надо». После пятой сессии, на которой я обратил ее внимание, на то, что она постоянно кокетничает со мной, чем блокирует психоанализ, анализант три года сидела уткнувшись лицом в пол, для того чтобы ненароком не соблазнить меня и не разрушить мою семью.

Образ априорно исключительного социального существа связывает эти антагонистические идеалы: и образ монашки и образ сексуально сверхценного существа надеты на тело «избранной».

Характерно, что после начала психоанализа образ «монашки» отпал первым: психоанализ оказался более эффективным средством стабилизации психики нежели «адские муки». Потом, постепенно изжился образ сексуально сверхценного существа. После появления в сознании анализанта инцестуального побуждения мечта о красивой жизни, которую ей должен был обеспечить мужчина вкусив ее бесценного тела, потеряла свою энергию; тема «я шлюха» из анализа пропала. Но, тема априорной социальной исключительности – главная тема первичного идеала “Я”, предшествующего «инфантильному идеалу», никуда не делась, в процессе психоанализа она стала только умнее и жизнеспособнее.

Надо сделать акцент на осознанности выбора анализантом своего идеала. У меня создалось точное ощущение, что провозглашение себя избранной - это решение анализанта, которое она будет отстаивать всеми доступными ей средствами: «Вы хотите сделать из меня обычного человека?! У вас это не получится никогда, я никогда не смешаюсь с серой массой - говорила она мне на протяжении всего своего длительного психоанализа».

Роль вспомогательного идеала на данном примере хорошо видна.  После того, как проблема инцестуальных отношений была осознана анализантом, и необходимость вытеснения отпала, вспомогательный идеал “Я” испарился сам по себе: в какой-то момент анализанту стало, просто, лень ходить в церковь.

Благодаря тому, что была проанализирована: роль «сексуальной представительницы матери», роль «рабы матери и образ «матери-богини» «инфантильный идеал Я» анализанта стал гораздо более жизнеспособным, соответственно, и психика пришла в относительную норму.

 

- Проблемы вытеснения инцестуальных побуждений: создание человеком безопасных каналов реализации либидо. Появление в психике безопасного сексуального объекта. Мастурбация - как способ избавления от опасного либидо.

Как я уже говорил выше, в какой-то момент либидо с необходимостью получает инцестуальную окраску. Это связано с тем, что первым сексуальным объектом, опять же - с необходимостью, становится фигура родителя противоположного пола. Возникает потребность вытеснения инцестуальных побуждений.

NB. Человек не может сделать инцест своей целью, принцип реальности такую цель не пропустит, но и отпустить возможность инцеста далеко от сознания он тоже не хочет, - возможность инцеста, не сам инцест, а именно – его возможность, помогают человеку стабилизировать ряд серьезных психических проблем. Решается данное противоречие путем вытеснения возможности возникновения инцестуального побуждения из сознания.

Для вытеснения инцестуального побуждения, помимо организации рационального запрета на инцест, человеку необходимо перенаправить его энергию (инцестуальное либидо) по безопасному каналу, то есть, по направлению к сексуальному объекту, вызывающему минимальные инцестуальные ассоциации (такой сексуальный объект принцип реальности относит к категории «нормальных»).

Опасным, или запретным, каналом реализации либидо являются инцестуальные сексуальные фантазии (именно так: каналом реализации либидо являются сексуальные фантазии), соответственно, в качестве безопасного, разрешенного, канала будут выступать сексуальные фантазии в наименьшей степени напоминающие инцестуальные.

NB. Я думаю, что существует следующая закономерность: чем ближе к сознанию инцестуальные побуждения, тем сильнее у человека потребность в безопасности; соответственно, тем меньше ассоциаций с разнополым родителем должен вызывать у него искомый им сексуальный объект.

Если построить график этой закономерности, то на одном его конце расположатся «невинные», а на противоположном – «инцестники». Представителем «невинных» вполне может служить семейная пара, в которой муж называет свою жену «мать» («матушка»), а жена своего мужа «отец»(батюшка»). Я много раз наблюдал такие пары в обычной жизни: все они, действительно, создают впечатление «невинных», по крайней мере, в сексуальном смысле. И хотя даже невооруженным взглядом видно, что выбор партнера в такой «невинной» семье определялся образом разнополого родителя (уж больно похожа жена на мать мужа, а муж на отца жены), но скажи им об этом и они крайне, и совершенно искренне, удивятся этому открытию. На другом конце этого графика расположатся «инцестники», ярким представителем, которых являются гомосексуалисты. Выбор однополого сексуального объекта здесь определяется близостью инцестуальных побуждений к сознанию. То, что мать спит и видит как бы прорваться к его бесценному телу является для гея совершеннейшим фактом. Этот конец, конечно, более разнообразен нежели противоположный. Здесь собралась вся перверсная сексуальность, плюс анахореты всех мастей.

По центру, очевидно, следует расположить тех, кому, с одной стороны, уже есть что вытеснять, а, с другой стороны, интенсивность запретных сексуальных побуждений такова, что вытеснение не требует таких радикальных мер, как: полный отказ от секса или смена сексуальной ориентации. Разнообразие здесь наибольшее.

Безопасный сексуальный объект не должен ассоциироваться у человека с разнополым родителем. Для подростка таковыми обычно выступают разнополые сверстники: пока сверстники не выросли общение с ними почти лишено инцестуальных ассоциаций.

Среди безопасных сексуальных объектов наиболее показательными являются: женщины-дети (для мужчин), и мужчины-дети (для женщин). Женщины-дети – это, так называемые, «блондинки», правда, не всегда светловолосые, и не всегда худые. Психоанализ показывает, что женщины-дети - это сознательный антипод женщине-матери. «Блондинки» презрительно называют женщин-матерей: «свиноматками», «бабищами», «коровами» и пр., всячески подчеркивая свое принципиальное отличие от них. Худоба часто является, как раз, атрибутом принципиальности данного отличия: «Я особенная(элитная)женщина – я не от мира сего («бабища» - от мира сего, а я нет), и пища моя не от мира сего». Апогеем развития образа «женщины-ребенка(женщины-не-матери)» являются «аэлиты» - космические существа, совершенно не нуждающиеся в «земной» пище. Культивирование данного образа неминуемо сопровождается анорексией.

Акцент надо сделать на сознательности данного образа: сознательность образа означает, что женщина-ребенок создает свой образ прикладывая все свои: интеллектуальные, физические, материальные и прочие ресурсы. Выглядеть как «не-мать» является ее сознательной целью, которую она, разумеется, и достигает.

Ценность женщине-ребенку, как безопасному сексуальному объекту также придает ее акцентированное стремление к установлению именно сексуальных отношений с мужчиной. Женщина-ребенок почти всегда позиционирует себя именно как - женщина для секса (высших удовольствий), - впику женщине-материи, которая - женщина для поесть (низших удовольствий).

Тип мужчины-ребенка тоже хорошо известен, - это акцентировано инфантильное существо, нуждающееся в опеке и заботе женщины-матери. Он позиционирует себя как - безусловная сверхценность, и как таковой, будет подарком той женщине, которая возьмется его холить и лелеять. Счастливая обладательница возможности его обслуживать, по подсознательному, а иногда и сознательному, сценарию мужчины-ребенка, должна радоваться, выпавшей ей возможности, доставить ему сексуальное удовлетворение, в котором он демонстративно не очень-то и нуждается. Квинтэссенцией развития данного образа является – гей.

Безопасный сексуальный объект помогает процессу вытеснения. Но иногда инцестуальные побуждения оказываются настолько заряжены, что человеку не удается так просто избавится от инцестуальных ассоциаций: об инцесте ему напоминает любое общение с противоположным полом, сам факт наличия гетеросексуального желания напоминает ему, что, на самом деле, он думает об инцесте.

Идеально безопасным сексуальным объектом неожиданно оказывается гомосексуальный объект: сексуальное общение с ним не вызывает никаких инцестуальных ассоциаций. Более того, гомосексуальный выбор оказывается почти идеальным способом стабилизации кэдэл и если бы не онтологическая проблема, приобретаемая человеком в случае гомосексуального выбора, то гомосексуалистов было бы значительно больше, нежели существует сейчас. Обо всем этом я подробно пишу в работе «Гомосексуальные страхи».

Затронув тему «освобождения от запретного либидо» нельзя не сказать несколько слов о мастурбации. Мастурбация – это сложное по структуре символическое действие. В зависимости от особенности представления человека о себе мастурбация может стать символом: собственной ничтожности, собственного величия, символом своеволия и непокорности судьбе, гедонистическим символом и пр. В контексте проблемы борьбы человека с инцестуальным возбуждением мастурбация выступает в качестве средства механического избавления от опасного либидо. В этом случае мастурбация принимает навязчивый характер: состояние сексуального опустошения воспринимается человеком в качестве безопасного, соответственно, для его поддержания ему необходимо постоянно мастурбировать. Характерно, что в случае, когда мастурбация является для человека средством защиты, она протекает без каких-либо сексуальных фантазий. Предчувствуя запретный характер собственной сексуальности человек старается заблокировать ее проявление.

NB. Как правило, человеку удается перенаправить инцестуальное либидо с помощью уже сформированного идеала «Послушного родительской воле…». Логика «послушания» становится интеллектуальным прикрытием под которым человек пытается построить безопасный канал для реализации своего инцестуального либидо. Исключение из данного правила составляют случаи, когда сексуальный выбор ребенка оказывается полной неожиданностью для его родителей. Возможностью появления данных исключений является формирование ребенком вспомогательного идеала-Я, о чем я уже говорил выше. Такие случаи, как и положено исключениям, встречаются реже, но зато они гораздо более заметнее.

 

-Проблема вытеснения инцестуальных побуждений:

Реализации инцестуальных побуждений исподволь остается основной целью при создании человеком безопасного канала реализации либидо.

Негативные следствия «превращения» безопасного сексуального объекта в инцестуальный.

NB. Надо акцентировать внимание на том, что запретный канал реализации либидо останется в психике даже после образования безопасного. Причем, останется в качестве более ценного, нежели безопасный канал. В этом одна из проблем вытеснения запретных сексуальных фантазий: безопасный канал реализации либидо всегда менее значим для человека, нежели запретный. Реализация либидо по безопасному каналу воспринимается человеком - как вынужденная мера, и как таковая напоминает человеку о его «ничтожестве» перед могуществом его сверх-Я. И, напротив, реализация либидо по запретному каналу является человеку символом его победы над могуществом сверх-Я, возвращением себе места «хозяина» в своем мире. Человеку кажется, что путь к свободе, то есть, к избавлению от могущества своего же сверх-Я, лежит через реализацию запретных сексуальных фантазий, на которые он должен осмелиться.

Создание безопасного канала реализации либидо снижает интенсивность проблемы вытеснения инцестуальных побуждений, но не снимает ее. В инцесте есть много чего привлекательного для человека, поэтому он непроизвольно возвращается к нему даже образовав безопасный канал реализации либидо. Избавиться от инцестуального побуждения, если он возникло, можно только через инцестуальный канал; через безопасный канал оно не реализуется. Данная задача, на поверку, оказывается не бог весь какой сложной: человеку достаточно найти в безопасном сексуальном объекте, даже не обязательно разнополом, черты от искомого инцестуального объекта, чтобы начать общаться с ним как с разнополым родителем. Через сексуальную составляющую общения - «как будто ты папа (мама)», инцестуальное либидо может быть выведено из психики.

Гораздо сложнее человеку оказывается справится с последствиями такого «инцестуального общения». Одним из факторов, вызывающих появление негативных последствий «инцестуального общения»,  является - неосознанный перенос идеализированного образа разнополого родителя на человека, которым таковым не является. Такой перенос всегда вызывает массу негативных следствий, разрушающих как отношения, так и психику человека.

NB. Нельзя произвольно назначать себе родителей, в назначенном родителе чувство вины вызвать гораздо сложнее, чем в родном.

В работе «Атрибуты субъективности» я говорил об импринтинге собственной значимости. После импринтинга человек может сделать себе «родителя» даже из крокодила. Такая возможность, с одной стороны, способствует стабилизации его психики, но, с другой стороны, помещает человека в непредсказуемое социальное пространство, где назначенные «родители» начинают вести себя совершенно неожиданным для него образом, а самое главное, что с совершенно неожиданными для него последствиями.

Родная мать и родной отец – это люди совершенно особенные для ребенка: отношения с ними можно назвать незаместимыми. В основе взаимоотношений ребенка и его родителей лежит неопосредованное начало, о котором я уже упоминал в работе «Атрибуты субъективности». Ребенок не может поменять ни мать, ни отца; друга поменять может, жену может, «Бога» может, а родителей нет. Родители также не могут поменять своего ребенка: родной ребенок всегда будет отличаться от приемных. Как ребенок был когда-то частью тела отца и матери, так он и остается их частью, эти отношения изменить невозможно. Неопосредованное начало является основой естественной взаимной идентификации родителей и ребенка: в своем ребенке родитель невольно видит себя, об устойчивости первичных идентификаций тоже хорошо известно. Акцент в данном случае следует поставить на том, что эта идентификация именно естественная, или бессознательная: возникает сама собой и держится на внутренних основаниях.

Наличие неопосредованного начала не гарантирует ребенку ни родительской любви, ни родительского уважения. Более того, восприятие родителем ребенка в качестве своей законной собственности, - чего-то принадлежащего ему непосредственно, часто становится причиной грубого вторжения родителя в интимное пространство ребенка с печальными последствиями для психики последнего. Но несмотря на все издержки надо признать, что кроме родителей ребенок, сам по себе, мало кому нужен; кроме родителей мало у кого испортится аппетит после известия о его смерти. Если уж кто и способен воспринимать проблемы ребенка как свои собственные, так это только его родитель, по крайней мере, ему будет тяжелее всего от них дистанцироваться.

Наличие неопосредованного начала не исключает унижения родителем своего ребенка, но исключает его безразличие по этому поводу. Родитель унижающий своего ребенка подобен человеку бьющему себе кувалдой по пальцу: либо он этого не делает, либо он совсем сумасшедший. Другое дело, посторонний человек: унижая другого он бьет кувалдой по пальцу другого человека, если пользоваться той же метафорой. Посторонний человек может испытывать массу неприятных переживаний от унижения другого человека, но все эти переживания опосредованы его желанием все это переживать. При желании он может дистанцироваться от угрызений совести и чувства вины сказав себе перед сном что-то типа: «Жестокий век, жестокие сердца!», или «Что-то мне совестно как-то перед этой малолетней шлюхой, надо дать ей денег». Со своим ребенком так не получится, от чувства вины отделаться будет куда сложнее.

Проблема усугубляется тем, что на фигуру постороннего человека невротик проецирует либо идеализированный образ своего родителя, либо образ «идеального родителя», в этом случае он совсем отрывается от реальности. В общении с идеализированным образом родителя человек стремится обрести, то состояние полной безопасность и безответственности за свои поступки, которое он имел в момент импринтинга собственной значимости. Бессознательной целью такого рода отношений является возможность реализации запретных побуждений. В состоянии полной безопасности и безответственности можно реализовывать самые опасные и разрушительные сценарии, играть роли, которые при прочих равных условиях гарантированно привели бы к гибели или полной социальной изоляции, и все это без всяких последствий.

Противоречие, являющееся корнем обсуждаемой проблемы, в том, что человек возлагает ответственность за последствия своей «свободы» на того, кто может в любой момент и совершенно безболезненно для себя отказаться отвечать. В большинстве случаев момент отказа «родителя» от своей роли происходит как раз в тот момент, когда его поддержка нужна как никогда, то есть, когда человек уже набрался запретных переживаний и под их грузом начал превращаться в асоциальное существо. Речь в данном случае идет не только о запретных сексуальных переживаниях, но и о наркотиках, алкоголе, уголовщине и пр.

Возникновение побочных эффектов при реализации инцестуального либидо через разрешенный сексуальный объект можно проиллюстрировать следующим примером. Анализант создает вид доброго и сострадательного человека, особенно это видно в ее отношениях с матерью (ее идеалом является некая «добрая» девушка, которая помогает маме и папе, сострадает им, делится с ними последним и пр. ). В отношениях с матерью она совершенно безконфликтна, выполняет всю работу по дому, в том числе, самую тяжелую и неприглядную; отца жалеет и поддерживает в конфликтах с матерью. Акцент надо сделать на том, что данный идеал «Я» не является вторичным: и до появления сексуальной потребности анализант была хоть и эгоцентричным ребенком с выраженными истерическими чертами характера, но привязанной к матери, охотно помогающей ей во всех домашних делах. После появления сексуальной потребности данный образ лишь приобретает навязчивые черты: даже несмотря на появившуюся неуместность и деструктивность он остается недоступным для критики. Логику появления данной навязчивости раскрывает специфика сексуального выбора анализанта: ее парнем все время оказывается слабовольное инфантильное существо, практически всегда злоупотребляющее алкоголем. Выбор сексуального объекта кажется странным, почти абсурдным, но не все так просто. Анализ ситуации показывает, что выбор слабого алкоголика в качестве сексуального объекта является инцестуальным выбором: отец девушки – беспробудный, но добрый к дочери пьяница. Навязчивым идеал «Я-добрая» становится, как раз, из за своей неожиданно приобретенной защитной функции: под прикрытием своеобразно понятого нравственного императива анализант получила возможность избавится от страха перед материнской агрессией при реализации своих бессознательных инцестуальных побуждений. Реальность, однако, вносит свои неожиданные коррективы в этот почти безупречный сценарий.

Проекция образа отца на каждого слабовольного алкоголика оказывается совершенно неправомерной; слабовольный алкоголик на проверку оказывается крайне нарциссичным мелкозлобным типом с заоблачной самооценкой. Вместо ожидаемой «отцовской» любви, восхищения и благодарности за сексуальное удовлетворение девушка получает от него унизительную роль сексуальной обслуги нереализованного гения. Самолюбие ее страдает, но отказаться от идеала «доброй» или переосмыслить его она не может, главным образом, потому, что этот образ выполняет свое функциональное предназначение: дает ей возможность успешно вытеснять из сознания инцестуальный характер своей сексуальности, сохраняя тем самым позитивные отношения с матерью. Поэтому она решает, что дело в том, что ее избранник «козел» и уходит к другому - такому же, и все повторяется один в один. Проблемы с перебором слабовольных алкоголиков в ее маленьком городке нет, в этом смысле, все хорошо. Но неожиданно появляется еще одна проблема – наблюдая данный непрекращающийся перебор алкоголиков окружающие вешают на нее ярлык «шлюхи». Самым неприятным в данной ситуации для девушки стало то, что агрессию окружающих возглавила ее мать, то есть, как раз тот человек, который должна была, по ее неосознанному сценарию, воспринимать ее сексуальность как проявление «доброты». Именно в этом месте навязчивый характер идеала «доброй» становится наиболее очевиден: на жесткую, переходящую в открытые оскорбления, агрессию матери анализант реагирует усилением безропотной услужливости, что еще больше разжигает материнскую злобу, что еще больше усиливает безропотную услужливость анализанта.

Поиск возможности реализации инцестуального либидо через безопасный сексуальный объект вполне обнаруживает себя в момент, когда человек этой возможности не находит. Подавляющее число проблем между людьми, решившими создать семью, связаны, как раз, с невозможностью проекции образа разнополого родителя на своего визави.

Так, например, девушка требует от своего молодого человека принимать (любить) ее «такой какая она есть» и готова разорвать отношения с ним если данное требование не будет выполнено. Данное требование девушки неправомерно, так как, по сути, не может быть адресовано человеку который ее выбрал по каким-то хоть и имманентным, но строго определенным критериям. Требование любви «просто так», судя по всему, относится к неосознанному образу идеального отца. Даже любовь родного отца ограничена рамками его отцовского идеала и его представлением о «нормальной дочери». Только идеальный отец может любить дочь какой бы она не была («просто так»), соответственно, только идеальному отцу и может быть адресовано данное требование, любой другой адресат - неправомерен.

Самое главное – не то, что парень ее выбрал, а то что этот выбор является перманентным; никакой выбор не может быть окончательным. Из этого факта следует, что их отношения могут развалиться, если критерии его выбора останутся без удовлетворения. Что, собственно и происходит: как только девушка перестает прилагать усилие для того, чтобы нравится своему парню в их отношениях появляется проблема.

В обсуждаемом контексте важно, что негативный опыт построения отношений никак не корректирует позицию девушки, и она, с упорством достойным лучшего применения, продолжает искать в незнакомых ей молодых людях того, кто бы ее полюбил «такую, какая она есть», то есть, по сути, идеального отца.

Логика данного абсурда состоит в необходимости реализации инцестуального либидо. Одним из скрытых требований девушки к своему избраннику является - возможность жить с ним как с отцом, для того чтобы иметь возможность реализовывать свое инцестуальное либидо. Выдвигая требование любви «просто так» девушка, по сути, начинает общаться со своим избранником как с отцом, получая тем самым искомый канал для реализации инцестуального либидо. Если он не хочет удовлетворять этому ее скрытому требованию, то отношения с ним сильно теряют для нее в ценности.

По моим наблюдениям требование родительского к себе отношения типа: «принимай меня такая какая я есть», предъявляют только к безопасным сексуальным объектам.

Вот, еще один пример и этой же серии. Анализант пытается организовать союз с «блондинкой», об этом женском образе я говорил выше, но делает это странным образом. Вместо того, чтобы стать «звездной» девушке защитой и опорой он занимает в общении с ней акцентировано инфантильную позицию: пытается найти в ней сочувствие своим бесконечным сомнениям, страхам и комплексам. Девушка некоторое время терпит роль «жилетки», но после того как он доверил ей свой основной секрет – попытку найти ей замену, - бросает его проклиная все на свете. Для анализа данной ситуации важно отметить, что молодой человек по-настоящему дорожит этой девушкой и сильно переживает из-за разрыва. Логика данного абсурда состоит, опять же, в создании молодым человеком возможности для реализации своего инцестуального либидо. Под влиянием потребности в реализации инцестуального либидо безопасный сексуальный объект, которым являлась девушка изначально, постепенно приобрел в представлении молодого человека материнские черты. Характерно, что для такой трансформации в «мать» девушке совсем не обязательно было позиционировать себя в качестве домовитой хозяйки. Для проекции материнского образа молодому человеку достаточно было всего лишь ее умеренной сострадательности.

 

- Переход человека из родительского «аквариума» в среду доминантного противостояния. Три режима реализации человеком своей конечной причинности.

Три режима реализации человеком своей конечной причинности.

Одним из важнейших факторов, способствующих обострению психических проблем является вынужденное существование человека в среде доминантного противостояния.

NB. Отличие среды доминантного противостояния от родительского «аквариума» состоит в следующем: в родительском «аквариуме» окружающие принимают и поддерживают инфантильный идеал человека, не исключая его претензию на априорную социальную исключительность. В среде доминантного противостояния все наоборот: инфантильность человека воспринимается окружающими только как возможность беспошлинно поднять свою самооценку, а его претензии на априорную социальную исключительность блокируется самым нелицеприятным образом.

Квинтэссенция проблемы, ожидающей инфантильного невротика в среде доминантного противостояния может быть представлена метафорой «тюремной камеры» где «послушный…» получает у «пахана» статус «опущенного» и подвергается сексуальной эксплуатации.

Границей между родительским «аквариумом» и средой доминантного противостояния в большинстве случаев является момент поступления на работу, то есть, начало борьбы за деньги и социальный статус; и того и другого в социуме и не может быть много. До этого человек пребывает в родительском «аквариуме». Но иногда, а может быть и чаще чем можно предположить, средой доминантного противостояния для человека оказываются отношения с собственными родителями, в худшем варианте, с собственной матерью. В этом случае, пребывание в родительском «аквариуме» становится бессознательной мечтой человека. А бывает, что человек находит родительский «аквариум» в среде чужих ему людей. Особенно часто такое случается с теми кто готов помогать окружающим и делиться с ними своими деньгами. В ожидании помощи, особенно денег, окружающие готовы подыгрывать человеку в его игре в «априорно исключительного».

Строго говоря, столкновение человека со средой доминантного противостояния происходит в тот момент, когда его «инфантильный идеал» начинает унижать его.

 

Три режима реализации человеком своей конечной причинности.

Для понимания проблемы, с которой сталкивается человек при переходе в среду доминантного противостояния, необходимо ввести понятие режимов реализации человеком своей конечной причинности.

Можно выделить три режима реализации человеком своей конечной причинности. В хронологическом порядке первым является простой или досимволический режим реализации человеком своей конечной причинности, за ним следует псевдосимволический режим реализации и замыкает последовательность символический режим.

Появление каждого последующего режима не отрицает предыдущие и не уничтожает возможность возвращения к ним.

Предыдущие режимы реализации существуют в подсознании одновременно с последующим, существующим в сознании человека.

Каждый предыдущий режим реализации является для человека более эффективным режимом реализации нежели каждый последующий, и в этом смысле более ценным режимом. Самым ценным режимом реализации человеком своей конечной причинности является – простой режим. Самым неэффективным режимом реализации является символический режим.

Каждый последующий режим реализации появляется в сознании человека в качестве вынужденной (временной) меры, однако обратный переход к предыдущим крайне проблематичен. Предыдущие существуют в сознании человека как воспоминание о «потерянном рае».

Досимволический режим реализации человеком своей конечной причинности можно наблюдать у детей, которым не нужно бороться за внимание матери. В этом режиме весь окружающий человека мир является пространством его идеального Я. В пространстве идеального “Я” реализация человеком своей конечной причинности происходит сама собою, и таким образом не является его целью.

Нормальные родители организуют своему ребенку такое пространство, в котором его потребности удовлетворяются сразу по мере поступления. Собственный побуждающий крик для ребенка оказывается достаточным средством организации такого «утробного» пространства. В этом режиме, состояние конечной причинности мира совершенно естественно для человека, соответственно, никаких символов конечной причинности, в качестве доказательств таковой человеку не требуется, зачем и кому доказывать очевидное.

В режиме простой реализации своей конечной причинности человек создает очень приятное впечатление; хотите убедиться - посмотрите на малыша: непосредственен, обаятелен, отходчив и не злопамятен. Он как бы весь наружу: в его действиях и словах отсутствует контекст, а если контекст и присутствует, то легко читается. Человеку в простом режиме реализации вытеснять еще нечего, динамическое бессознательное у него отсутствует. Он вне морали и до греха: все что он делает очень просто и естественно. Его сверх-Я еще не доопределено, поэтому он не знает и не хочет знать, что хорошо, а что плохо. Правильно – то, что делает он; как он видит мир так и правильно. Никаких авторитетов, никаких комплексов, никакой неполноценности. Он никого и ничего не боится, налицо ощущение полного всемогущества.

В псевдосимволическом режиме реализации своей конечной причинности человек вынужден пребывать после водружения им фигуры «побежденного» родителя на место своего сверх-Я.

После водружения фигуры «побежденного» родителя на место сверх-Я прямая реализация человеком своей конечной причинности не исключается, но становится проблематичной. Прямая реализация конечной причинности в псевдосимволическом режиме остается у человека в качестве возможности: ему кажется, что он всегда сможет прекратить инфантильную игру в «послушного…», когда захочет.

В псевдосимволическом режиме реализации своей конечной причинности человек не хочет быть полноценным хозяином своего мира, поэтому, функции «хозяина» он делегирует своему «побежденному» родителю, но по «договору».

Человек отдает «побежденному» родителю бразды правления своей жизнью, но при условии, что тот будет считать его априорно исключительным социальным явлением, оставляя себе только функцию обслуживания данной априорной исключительности. Такой вот неосознанный договор. О возможности появления такого «договора» и перехода человека в подчиненное состояние я говорил выше в соответствующей статье данной работы.

Псевдосимволический режим реализации отличается от символического тем, что в псевдосимволическом режиме «побежденный» родитель, занимая место сверх-Я человека, не только выполняет «договор» по обслуживанию его образа априорно исключительного социального существа, но и сам помогает ему добывать символы его априорной социальной исключительности; то есть, по сути, сам помогает своему ребенку возвысится над собой. В символическом режиме все наоборот: из сверх-Я человеку идет не возвышение, а унижение.

Попадание в символический режим реализации происходит, когда на месте сверх-Я человека вместо нормального родителя возникает фигура «князя(княгини)», а он сам начинает ассоциировать себя с обслугой «князя».

NB. Говоря «князь» я имею ввиду псевдородителя, то есть того, кто при желании легко ассоциируется у человека с «родителем», но является, по сути, чем-то противоположным. Если «родитель», при всех своих личных и педагогических недостатках, старается действовать в интересах своего ребенка, то «князь» действует сугубо в своих интересах. Адекватным примером «князя» может служить некий верховный правитель некого подвластного ему народа. При всем желании человека увидеть в своем князе «царя батюшку», последний, как правило, видит в нем лишь средство для своего самовозвеличивания.

В образе «князя» всегда есть расширение, часто - вполне сознательное, до «Бога». Фигура доопределяющая сверх-Я человека представляется ему сошедшей с небес. Так и говорят: «Всякая власть от бога»

Первоосновой образа «князя» является идеализированный человеком образ своей матери (первым в истории человека «князем» является «княгиня»). Конечно, если мать является своему ребенку в образе «княгини(госпожи)», то есть в образе, требующим от ребенка безусловного подчинения (поклонения), то это характеризует ее материнские качества крайне негативно.

Естественным следствием идеализации матери является воздействие ее образа на формирование человеком своего идеала. После идеализации матери идеалом «Я» человека становится его сверх-Я.

Возведя мать в «княгини» человек без ущерба для своего самолюбия начинает играть роль ее «слуги». Нужно акцентировать внимание на том, что идеализация материнской фигуры является обязательным условием появления роли «обслуги», без идеализации такая роль появиться не может.

Идеализации матери является для ребенка средством ее овладения (средством сохранения контроля за пространством идеального «Я»), и в первый раз запускается страхом потери матери. Впоследствии, когда появляется «побежденный» родитель и страх перед его агрессией, готовый уже механизм идеализации может быть использован ребенком вновь… родитель все-таки, хоть и «побежденный». В силу того, что мать и «побежденный» родитель представляют для девочек одно и то же лицо второй этап идеализации им не требуется. Совершенно очевидно, что именно страх предшествует идеализации, и именно страх поддерживает работу данного механизма.

Главным фактором способствующим появлению и закреплению в психике ребенка представления о своей матери, как о некой «госпоже» является стремление самой матери быть в образе «госпожи», и навязывание своему ребенку роли обслуги этого образа.

Психоанализ показывает крайнюю устойчивость образа «обслуги госпожи». В процессе психоанализа видно и то, что анализанту очень импонирует нарциссическое расширение – «избранный», присутствующее в данном образе, и то что он расходует огромное количество своих ресурсов на его поддержание. Удовольствие от принадлежности к «избранным», очевидно следует считать вторичным фактором, обуславливающим усилие человека по строительству и поддержанию в жизнеспособном состоянии образа «обслуги…». Первичным фактором является возможность потери матери, а с нею и контроля над пространством идеального «Я».

Необходимо акцентировать внимание на присутствии в образе «обслуги князя» подсознательного расширения в виде избранности (божественности) его носителя. Устойчивость данного расширения придает устойчивость всему образу, чем более человек может чувствовать свою избранность тем менее он становится чувствительным к тому, что он «обслуга…».

NB. Еще один акцент крайне важен: далеко не все дети вынуждены бороться за внимание «королевы матери», соответственно, не каждый человек имеет механизм адаптации к роли «обслуги…», а значит не все имеют возможность перейти в символический режим. Благодаря усилию матерей, которые не выдирают у своих детей центр, и находят в себе внутренние ресурсы для того, чтобы оставаться «обслугой» своего малолетнего ребенка, идеализация собственного сверх-Я у большинства людей находится под контролем принципа реальности. Сохранение человеком контроля за идеализацией своего сверх-Я делает контролируемым и процесс формирования образа «послушного», не давая данному образу расширится до «обслуги». Расширение образа «послушного…» вызывает у человека интуитивное отторжение, поэтому он стремится удерживать образ «послушного…» в рамках образа «воспитанного (цивилизованного, верующего)».

Таким образом, после возведения фигуры «побежденного» родителя на место сверх-Я те, кто были вынуждены бороться за внимание «матери-госпожи», остаются в символическом режиме реализации. Другая часть, переходит в псевдосимволический режим реализации, который старается длить всю оставшуюся жизнь.

В псевдосимволическом режиме, так же как и в символическом режиме, символы «априорной социальной исключительности» служат компенсацией состояния подчинения, но в псевдосимволическом режиме у человека присутствует альтернатива подчинению, по крайней мере, ему так кажется, соответственно и сама компенсация посредством символов носит необязательный характер.

Когда сверх-Я доопределено таким образом, что у человека остается возможность влияния на принимаемые им  решения - прямая реализация конечной причинности человеку не заказана. Человеку кажется, что, в крайнем случае, он устроит истерику и «родитель» будет вынужден поступить так, как он хочет.

Наличие данной альтернативы придает реализации конечной причинности посредством символов таковой в псевдосимволическом режиме необязательный характер, а вместе с тем шарм и привлекательность. В псевдосимволическом режиме реализации человек в своей «божественности» обходится без желания унизить другого, напротив: он великодушен, щедр и весел, готов на подвиги ради людей, горит всепрощением и желанием любить.

В символическом режиме, когда человек ассоциирует себя с обслугой своего сверх-Я-идеала, реализация его «божественности» обязательно включает в себя унижение другого, он: злобно высокомерен, злопамятен, агрессивен и жаден, только наблюдая ничтожность другого он на некоторое время может забыть о собственной ничтожности перед могуществом своего сверх-Я-идеала (кумира).

Находясь в символическом режиме реализации, то есть, в состоянии «обслуги» своего сверх-Я-идеала, самолюбие человека становится крайне уязвимо: отовсюду ему мерещится унижение. Отсюда его крайняя агрессивность к окружающим. Эта крайняя степень агрессии выражается в стремлении воспринимать окружающих в виде «быдла», то есть, некого недочеловека, существа лишенного субъектности.

Строго говоря, агрессия направленная на окружающих предназначена сверх-Я-идеалу, так именно наличие сверх-Я-идеала делает прямую реализацию конечной причинности человека невозможной. Однако человек по ряду факторов предпочитает избегать прямого конфликта со своим сверх-Я-идеалом.

Во-первых, человек не понимает что происходит и не может сформулировать проблему корректно. Он действительно верит в божественность своего сверх-Я-идеала, и не может допустить мысли, что именно его кумир является его злейшим врагом.

Во-вторых, он уже давно любит свой образ априорной исключительности и не готов с ним расстаться.

В третьих, человек не готов к конфликту со своим сверх-Я-идеалом: данный конфликт грозит ему уничтожением.

В четвертых, подчинение сверх-Я-идеалу уже несет на себе функцию вытеснения запретных сексуальных побуждений. Нельзя скинуть с себя сверх-Я-идеал без риска оказаться во власти своего абсолютного своеволия. Даже мгновения существования человека без господствующего сверх-Я-идеала достаточно, чтобы сознание наполнилась всей запретной сексуальностью, о которой он может иметь представление.

Ну, и самое главное, на образе априорно исключительного социального существа лежит функция овладения матерью. Человеку нельзя поставить под сомнение легитимность своего сверх-Я-идеала без риска потерять мать, а значит остаться вне пространства своего идеального Я. Данная угроза собственно и составляет страх уничтожения.

Таким образом, к моменту выхода человека из родительского «аквариума» в среду доминантного противостояния наполнение инфантильного идеала «Послушный родительской воле априорно исключительный ребенок», в зависимости от формы первоначального овладения матерью, может быть более или менее акцентированным. На одном полюсе располагается образ «Послушного…» свободный в своем послушании (реализация человеком своей конечной причинности находится в псевдосимволическом режиме), на другом полюсе образ акцентировано «послушного…» («раба») (символический режим реализации человеком своей конечной причинности). Между этими двумя полюсами расположилось все многообразие вариантов и форм «послушания».

Важно отметить следующую закономерность: чем более акцентированным является образ «послушного…», тем более акцентированным является образ «…исключительного».

 

- Столкновение со средой доминантного противостояния для человека находящегося в псевдосимволическом режиме реализации происходит крайне травматично.

Прекрасной иллюстрацией данного тезиса может служить эпизод из романа Л.Толстого «Война и мир», когда Николай Ростов во время Аустерлицкого сражения, оставшись один на один с французским солдатами, осознает, что они охотятся за ним, именно за тем, чтобы убить. Собственно шок у Николая вызывало осознание того, что это никакая не игра, что никто вдруг не вмешается и не скажет: «Ну, полноте, подурачились и хватит, что Вы в сам деле так злитесь», - что они действительно хотят его убить, не попугать, не повоспитывать, а именно убить. Действительно хотят уничтожить его, такого замечательного и неповторимого, которым все восхищаются, и которого все любят, и который сам всех любит и всеми восхищается.

Другой иллюстрацией травматичности столкновения человека со средой доминантного противостояния может служить соответствующий эпизод из жизни человека-индиго, где под «человеком-индиго» я понимаю людей, одаренность которых проявилась и получила соответствующую оценку взрослых еще в детском возрасте. Люди-индиго в данном случае нас интересует потому, что у них образ «априорно исключительного социального существа» пропущен принципом реальности, а посему - существует совершенно легально. Сами люди-индиго ничуть не сомневаются в своей именно априорной социальной исключительности, это для них несомненный и доказанный факт. Их выдающиеся детские достижения, восторженные взгляды родителей, особое отношение учителей и преподавателей, агрессия сверстников - все подтверждает их собственное представление о своей априорной социальной исключительности. Легальное существование образа «априорно исключительного социального существа» делает столкновение с пространством доминантного противостояния наиболее ярким, а следовательно - наиболее иллюстративным.

Суть проблемы в том, что априорная социальная исключительность всегда является незаконным расширением от некого факта, позволяющего человеку чувствовать себя отличным от другого человека, в данном случае - от наличия некоторого таланта. Исключительное умение решать математические задачи или обладание абсолютным слухом не говорит о том, что данный человек лучше кого бы то ни было, тем более не говорит о наличии неких эксклюзивных отношений с Богом: априорная социальная исключительность, строго говоря, всегда намекает на эксклюзивные отношения с действующей причиной мира.

Человек-индиго, действительно считает, что он «божественный» ребенок и ему уготовано блестящее будущее. Ему невдомек, что помимо его родителей, учителей и преподавателей никто не будет поддерживать его «божественную» самооценку, что вне родительского «аквариума» ему придется вести бескомпромиссную борьбу за деньги и статус с людьми, подготовленными к этой борьбе гораздо лучше его. Жестокое прозрение наступает, когда он выходит на работу и фигура «побежденного» родителя на месте его сверх-Я принимает обличие начальника («князя»).

Начальник, как выясняется, совершенно не собирается обслуживать его «божественность», более того, он начинает эксплуатировать его исключительные способности в своих личных интересах, используя их как доказательство собственной «божественности» («Посмотрите, дескать, гости дорогие какие гениальные холопы на меня работают»).

Чувствуя такую наглость «побежденного родителя» (начальник занимает в психике место родителя, соответственно в лице начальника человек имеет дело с родительской структурой; если человек – мужчина, то в лице начальника он имеет дело с «побежденным» отцом) человек-индиго в соответствии со своим бессознательным сценарием делает попытку наказать начальника высокомерием, всячески демонстрируя, что занимает в компании особое место и может не соблюдать правила, обязательные для остальных (по его бессознательному сценарию «побежденный» отец знает, что он побежденный, а соответственно, боится изгнания «победителем» из семьи, которое может состояться в любой момент; компания ассоциируется с материнской структурой).

В силу того, что сценарий бессознательный, а значит - некритичный, начальник не наказывается; напротив, отношения с ним и с коллективом крайне осложняются. Человек-индиго вдруг осознает, что им тяготятся и держат чуть ли не из милости. Заоблачная самооценка не выдерживает и он увольняется, думая, что это случайность, что ему просто не повезло. Мать, естественно, поддерживает версию своего «божественного» ребенка. Но на второй работе все повторяется один в один, и на третьей, и на четвертой. Куда бы не пришел человек-индиго везде вместо ожидаемого поклонения его образ «божественного ребенка» напарывается на «князя», готового взять его в свои «холопы» и уже сложившуюся иерархию сотрудников, в которой ему уготовано место далеко не на самой вершине.

В среде доминантного противостояния дорогой для человека-индиго образ «априорно исключительного существа» лишается поддержки со стороны его сверх-Я. В силу этого он вынужден перейти к его самостоятельной реализации посредством символов «априорной исключительности (божественности)»: он становится демонстративно не таким как все. Весь его облик, манера говорить, вкусовые, интеллектуальные, духовные и сексуальные предпочтения, все становится символом его «божественности»; все несет окружающим послание, что он не от мира сего.

 

- Актуализация потенциальных психических проблем связанная с перегрузкой, испытываемой «инфантильным идеалом» при столкновении со средой доминантного противостояния.

Столкновение человека со средой доминантного противостояния актуализирует в нем переживание собственной ничтожности перед могуществом своего сверх-Я.

Лучше всего рассмотреть момент столкновения «инфантильного идеала» со средой доминантного противостояния и последствия данного столкновения можно в процессе психоанализа. Анализ переживаний анализанта, испытываемых им во время и после столкновения, крайне важный элемент психоаналитической процедуры. Достаточно сказать, что именно анализ данного столкновения приводит к коррекции «инфантильного идеала Я» анализанта и открывает путь в его динамическое бессознательное.

Характерный пример: анализант исповедует идеал, который можно назвать: «Цивилизованный европеец» Расширение «избранный» в данном идеале появляется, практически, сразу. Пока анализант был «цивилизованным европейцем» в России среди таких же российских «европейцев» психика его особенно не беспокоила. Но как только он оказался студентом одного из Европейских вузов психические проблемы обострились настолько, что он был вынужден оставить учебу, вернуться в Москву и обратится ко мне за помощью.

Психоанализ показал, что к появлению у анализанта психических проблем привел скрытый конфликт, заложенный в его «инфантильном идеале Я». В процессе «эксплуатации» идеала неожиданно обнаружились его ограничения. Оказалось, что он рассчитан на существовании только в родительском «аквариуме» и совсем не рассчитан на среду доминантного противостояния: одно дело быть «цивилизованным европейцем» дома, в Москве, и совсем другое в чужой Европе. В Европе анализанта ждало неожиданное и крайне болезненное открытие: обнаружилось, что европейцы совершенно не собираются принимать его как равного в свой круг «избранных», и не смотря на все его реверансы и попытки казаться своим отвечают ему снисходительно высокомерным отношением.

Самым неприятным моментом для анализанта стало осознание своей предрасположенности к этой унизительной для себя роли. Он заметил, что начинает чуть ли не прислуживать своему соседу - респектабельному англичанину за то, что тот согласился жить с ним в одном доме. Все эти открытия подействовали крайне угнетающе на его самооценку, доведя его до депрессии. Ни алкоголь, который он стал потреблять в немереных количествах, ни легкие наркотики не помогали стабилизировать психику: чем более он пытался стать раскрепощенным европейцем, тем более высокомерным становилось его окружение, тем ниже становился его социальный статус. Анализант бросил учебу и погрузился в состояние полного ничтожества.

Не имея возможности понять, что причиной его проблем является бессознательное ожидание от сокурсников-европейцев родительского отношения к своему «европейскому» образу анализант решил, что причиной его ничтожества является скрытая гомосексуальность. На эту мысль его натолкнули опять же однокурсники, которые видя его заискивающую манеру поведения предположили, что он гей. Не обнаружив у себя однозначно негативного ответа на пассивные гомосексуальные стимулы он пришел в совершеннейший ужас и в таком разобранном состоянии сбежал ко мне в Москву.

В процессе психоанализа выяснилось, что устойчивость идеалу «цивилизованный европеец» придает большая функциональная нагрузка, лежащая на нем: мама анализанта - «цивилизованная европейка», мечтающая о старости на Ривьере (в этом свете, идеал «цивилизованный европеец» оказывается средством овладения матерью): анализант вынужден соответствовать ожиданиям матери. Отец, напротив - негативный персонаж в сознательном мире анализанта: невежественный и агрессивный «уголовник». Идеал «цивилизованный европеец» за счет расширения «избранный» позволяет анализанту легко компенсировать угрозу исходящую от своего сверх-Я, доопределенного фигурой такого отца. Ну, и наконец, идеал «цивилизованного европейца (избранного)» позволяет анализанту создать надежную систему вытеснения инцестуального либидо, которого у него, как оказалось, в избытке. Представление о собственной сексуальной сверхценности в сочетании с представлением о матери, как о доступной женщине, делали инцест более чем вероятным сценарием неконтролируемых отношений с ней. Все эти факторы делали «инфантильный идеал Я» - «цивилизованный европеец» необходимым для анализанта. Сменить или просто скорректировать свой идеал без помощи психоанализа он не смог бы, даже если бы догадался, что это надо сделать.

Для коррекции идеала психоанализу пришлось: достать из бессознательного анализанта его сексуальные отношения с матерью; достать из бессознательного идеальное представление об отце; достать из бессознательного страх потери матери; достать из подсознания представление о собственной сексуальной сверхценности. Только после того как весь этот бессознательный и подсознательный материал появился в сознании и прошел через критику принципа реальности, анализанту удалось сформировать нормальный канал реализации либидо, снизим тем самым потребность в вытеснении.

Коррекция представления о матери, появление нормального канала реализации либидо и снижение потребности в вытеснении позволила анализанту критически переосмыслить структуру собственного идеала «Я», сделать его более жизнеспособным. До анализанта вдруг дошла мысль, что успех в любом деле определяется не цивилизованностью, а адекватностью, то есть - наличием ясного понимания своей цели и алгоритма ее достижения. Кроме этой счастливой мысли, наличие нормального канала реализации либидо и снижение потребности вытеснения сделали гомосексуальный канал реализации либидо не актуальным, и гомосексуальный страхи пропали сами собой.

Столкновение человека со средой доминантного противостояния актуализирует в нем переживание собственной ничтожности перед могуществом своего сверх-Я.

Возможность данного переживания закладывается человеком в момент доопределения им своего сверх-Я родительской фигурой, но в условиях родительского «аквариума» остается преимущественно в латентном состоянии. После появления на месте сверх-Я фигуры «князя» человек воспринимает, навязанное ему сверх-Я, переживание собственной ничтожности крайне болезненно. Оно рождает в нем рефлекторную агрессию, которая если не разрушает «инфантильный образ» послушного, то, по крайней мере, нарушает его внутренний баланс, резко усиливая его компенсаторную составляющую – «…априорно исключительное социальное существо».

Пережив оскорбление, исходящее из «сверх-Я», человек, первым делом начинает одеваться в образ «априорно исключительного…», демонстрируя тем самым свое априорное превосходство над доминирующей «родительской» фигурой. На свет появляются символы, соответствующие представлению человека о характере собственной избранности. Человек становится крайне раздражительным высокомерным и нетерпимым.

NB. Для того, чтобы остаться в теме «Послушного…» и бояться мести «побежденного» родителя человеку необходимо иметь возможность сместить в своем «инфантильном идеале акцент с «послушного» на «исключительного» (напомню, что после водружения фигуры «побежденного» родителя на место сверх-я в идеале человека появляется две взаимообусловленные темы: «послушный родительской воле» и «априорно исключительное социальное существо»). «Послушный» присутствует, но уходит на второй план, а исключительный выпячивается. Многим это удается. Даже простое наблюдение за окружающими покажет, что гораздо легче увидеть человека «наслаждающегося жизнью», нежели тяжелым трудом добывающего эти минуты «наслаждения». Хотя фактически львиную долю своего времени человек пребывает именно в образе «послушного», добывая себе средства на красивую жизнь «избранного».

Тема «…исключительного» дает возможность стабилизировать ситуацию, но при условии, что по содержанию эта тема не слишком экзотична и легко находит себе референтный социум.

Возникает тупиковая ситуация: чем сильнее доминантная среда отторгает претензию человека на априорную социальную исключительность, тем артикулированнее тот старается показать «быдлу», в том числе и «князю», кто в доме настоящий хозяин;  чем артикулированнее послание «Я избранный, а вы быдло», тем сильнее отторжение и так дальше по кругу.

Возможностью выхода из данного тупика является потенциал образа «…априорно исключительного социального существа» к социальной адаптации и его внутренняя сбалансированность. Проще говоря, чем умнее и жизнеспособнее инфантильный идеал человека, чем меньше в образе «…исключительности» претензии на априорность данной «исключительности», тем легче человеку организовать вытеснение возможности инцестуального возбуждения вне родительского «аквариума».

Если образ «…исключительного» не предполагает для своего существования обязательного унижения окружающих, то проблема разрешается сравнительно легко. На поверку оказывается, что если не тыкать начальника и сослуживцев своей избранностью, и стараться следовать логике трудового договора, то среда доминантного противостояния становится не такой уж и жесткой. А если еще и добавить своему идеалу агрессивности, умение держать конфликт и отстаивать свои интересы, то существование в среде доминантного противостояния станет почти комфортным. Проблема только в том, что все эти «если» оказываются практически невозможными.

«Инфантильный идеал Я» оказывается очень устойчивой структурой даже в самом нежизнеспособном варианте. Это совершенно не удивительно, если учитывать ту огромную нагрузку по стабилизации кэдэл, которую держит на себе любой инфантильный идеал «Я». Любое сомнение в правильности исповедуемого идеала грозит человеку, как минимум, коллапсом всей его системы вытеснения и, как максимум, перспективой оказаться вне пространства идеального Я, что, по сути, равносильно смерти.

Фактически, разрушения психики от столкновения со средой доминантного противостояния запрограммированы структурой инфантильного идеала: чем акцентированней в идеале “Я” роль «послушного…», тем невыносимее оказывается для человека столкновение со средой доминантного противостояния. И, наоборот, чем более свободен человек в своем «послушании», тем легче его идеалу приспособиться к новым условиям существования. Развивая данную логику можно сказать, что возможность адаптации к среде доминантного противостояния зависит от формы начального овладения матерью: чем проще данная форма, тем проще и адекватнее адаптация.

NB. На первый взгляд, выглядит все наоборот. Кажется, что люди с претензией на обладание некой априорной социальной исключительностью, то есть, те, кто к моменту столкновения со средой доминантного противостояния уже находятся в символическом режиме реализации своей конечной причинности, лучше приспособлены к существованию в среде доминантного противостояния. В иерархическом обществе они чувствуют себя как рыба в воде: их психика хорошо приспособлена к интригам и конфликтам; они демонстрируют высокую работоспособность; для достижения символов более высокого финансового и иерархического статуса они готовы практически на все; их способность переносить унижение от начальства поистине изумляет. Но, на самом деле, все не так просто.

В подавляющем числе случаев, люди сознательно противопоставляющие себя окружающему социуму в качестве априорно исключительных социальных существ сидят в тюрьмах или психиатрических лечебницах, зависят от алкоголя и наркотиков. Те, которые могут делать карьеру – скорее исключение. Их социальная исключительность не совсем априорная. Она опосредована наличием денег и официальным социальным статусом; за счет этого они удерживаются в социуме. Но опять же, без психотропных средств и алкоголя здесь не обходится.

Существование в среде доминантного противостояния для людей, находящихся в символическом режиме реализации своей конечной причинности, как минимум, не меньший стресс нежели для тех, кто находится в псевдосимволическом режиме реализации и свободен в своем «послушании». Другое дело, что они существуют в таком стрессе с самого детства, он для них в известном смысле «материнский». На работе они продолжают бороться за внимание и любовь матери так, как они делали это до сих пор, с самого раннего детства. С помощью демонстрации матери: своей преданности, готовности идти ради нее на любые лишения, готовности терпеть от нее любые унижения.

Во время психоанализа такого рода психики хорошо видно, что образ априорно исключительного социального существа является способом удержания матери. В представлении людей, идентифицирующих себя с образом априорно исключительного социального существа, мать нужно удерживать, иначе она уйдет и оставит их на произвол судьбы.

Во время психоанализа также хорошо виден сознательный(!) перенос[6] материнской фигуры на окружающих: такие люди убеждены, что окружающие, которых они, к слову сказать, держат за «народ», должны о них заботятся и любить, потому что они такие замечательные. Характерно, что данный перенос именно сознательный - никакая критика и негативный опыт его не корректируют. Такая устойчивость к критике бредового, по сути, представления обуславливается основным противоречием существования человека в мире – вне материнского мира (идеального Я) человек существовать не может. Поэтому при потери связи с родной матерью он находит возможность материнского отношения к себе среди посторонних людей. Для этого, правда, ему необходимо погрузиться в бред «Избранных все любят и мечтают позаботится о них», и принять его за реальность.

В этом свете становится понятной функциональная нагрузка, возлагаемая человеком на символы своей априорной социальной исключительности: они являются не только средством удержания  матери, но и средством извлечения материнского к себе отношения в среде доминантного противостояния. С помощью символов априорной социальной исключительности человек стремится донести до окружающих, что он достоин их материнской любви и заботы больше нежели кто-либо еще. Разумеется, никакой материнской любви и заботы от окружающих он не получает, - отсюда перманентное состояние тревоги и депрессия.

- Столкновение человека со средой доминантного противостояния приводит к разбалансировке его кэдэл.

В большинстве случаев, в условии родительского «аквариума» человеку удается удерживать свой кэдэл в сбалансированном состоянии: человек не осознает болезненного состояния своей психики; окружающий мир в целом и социальное пространство в частности кажутся ему позитивно предсказуемыми.

Сбалансированность достигается благодаря поддержке представления человека о себе как об априорно исключительном социальном существе, исходящее от родителей и «родительских» структур. Об исключительной важности данного представления для балансировки кэдэл я говорил выше. Также я уже упоминал о том, что представление о своей априорной социальной исключительности, в силу своей абсолютной некритичности, крайне нуждается именно во внешней поддержке. После выхода человека из родительского «аквариума» в среду доминантного противостояния, первое с чем сталкивается человек – это, как раз, удар по своему самолюбию, то есть – безжалостно критичное отношение нового окружения к его попытке занять среди них место априорно исключительного социального существа. Данный фактор является неприятным, но не смертельным: материнская (родительская) убежденность в избранности своего ребенка помогла бы ему выдержать любую критическую атаку на  свой образ априорно исключительного социального существа, если бы не еще один новый дестабилизирующий фактор. Таким фактором, дестабилизирующим кэдэл, является - появление на месте сверх-Я фигуры «князя». Появление данной фигуры приводит к тому, что представление о своей априорной социальной исключительности, парадоксальным образом, начинает унижать человека, что вызывает подсознательное отторжение данного представления, что, в свою очередь, приводит к разбалансировке кэдэл.

После столкновения человека со средой доминантного противостояния происходит сложнообратимое изменение в его сверх-Я: помимо фигуры «побежденного» родителя в нем появляется еще и фигура «князя».

NB. Надо сделать акцент на том, что появившаяся на месте сверх-Я фигура «князя» воспринимается человеком как его «проигравший» родитель. Почему человек совершает такую ошибку восприятия? Есть, как минимум, один фактор, определяющий появление данной ошибки. Данный фактор можно назвать «экономическим»: ошибка формируется под действием «инстинкта смерти», или, если говорить точнее – под действием закона энтропии, доминирующего в психике. «Проигравший» родитель на то и проигравший, что отношения с ним для человека позитивно предсказуемы. Можно сказать, что отношения с «проигравшим» родителем не только не являются для человека проблемой, но еще и помогают ему в реализации своей конечной причинности. Перенос отношений с «побежденным» родителем на фигуру «князя» экономически очень выгоден: воспринимай начальника как родителя и веди привычный позитивно предсказуемый образ жизни. Все было бы хорошо, если бы не одно «но», - начальник не родитель, он совершенно не собирается воспринимать своего работника, как своего ребенка.

До столкновения со средой доминантного противостояния борьба за первенство с «побежденным» родителем представлялась человеку, в конечном счете, только игрой, которая не выйдет за разумные пределы. По правилам данной игры, «побежденный» родитель хоть и ненавидит своего «априорно исключительного» отпрыска, но при этом любит его и заботится о нем. После «столкновения» ситуация кардинально меняется. Собственно - суть «столкновения» состоит в осознании человеком кардинального изменения характера конфликта со своим сверх-Я. Теперь «побежденный» родитель, получив подсознательное расширение до фигуры «князя», не любит его, не заботится о нем, и может «опустить», если тот будет напоминать ему о его серости и своей априорной социальной исключительности.

NB. Понятие «опустить» здесь очень к месту: оно проводит четкую границу между «проигравшим» родителем без расширения «князь» и «проигравшим» родителем с расширением «князь». «Проигравший» родитель без расширения «князь» не может «опустить» своего отпрыска, что позволяет последнему относительно безболезненно играть перед своим родителем роль априорной исключительности, а «проигравший» родитель с расширением «князь» может «опустить» человека именно затем чтобы тот не играл перед ним роль априорной исключительного. Характерно, что понятие «опустить» означает окончательное (безвозвратное) унижение  человека. Данное понятие пришло в наше информационное пространство из уголовной среды, - среды где происходит патологическая борьба за повышение своего иерархического статуса.

В свою очередь, «уголовное» расширение в представлении человека о «князе» является бредом и таким образом имеет к реальности только косвенное отношение. Это значит, что человек задействует «уголовное» расширение только, когда ему необходимо повысить эффективность вытеснения: опасность стать «опущенным» настолько велика, что не оставляет в сознании никакого пространства для инцестуальных побуждений. Кроме того, страх быть «опущенным» сжигает инцестуальное либидо, мгновенно и в любых количествах.

Надо акцентировать внимание на устойчивости к критике «уголовного» расширения в представлении о «князе». В силу того, что у каждого человека есть гипотетическая возможность оказаться в тюрьме бредовое, по сути, представление получает в сознании статус реалистичного, погружая тем самым сознание в бред.

Сделаю еще раз акцент на том, что границей, отделяющей среду доминантного противостояния от родительского «аквариума», является не момент выхода на работу: «князем» с уголовным расширением вполне может быть представление(!) о родном отце. Если нужно взять под контроль инцестуальные побуждения, даже любящий отец может превратиться, в представлении своего ребенка, в «князя» с уголовным потенциалом. В процессе психоанализа эту метаморфозу можно наблюдать, что называется, вживую.

Появление в представлении об однополом родителе расширения «князь» несет человеку переживание акцентированного унижения. Конечно, человек старается не замечать перемены в своем положении, для чего делает все возможное, чтобы новые отношения со сверх-Я походили на старые. Но исподволь, мысль о собственном ничтожестве сводит его с ума: разбалансирует кэдэл, приводя в движение весь защитный психический потенциал.

В первую очередь, активизируется образ «…исключительного»; доказывая свою социальную состоятельность человек идет по уже проторенному пути. Однако в условиях борьбы с собственной ничтожностью образ «…исключительного» получает новую акцентуацию: из образа «…исключительного» появляется скрытое в нем  расширение «божественный». В соответствии с этим расширением человеку становится «все дозволено».

Любой страх перед запретом теперь ассоциируется у человека с собственной ничтожностью, а посему вызывает рефлекторный протест. «Если в тебе есть божественность, то у тебя не должно быть никаких ограничений» под таким девизом человек начинает бунтовать против всех запретов: пробует все запрещенное и примеряется ко всему запретному. Динамическое бессознательное активизируется. Все актуальные и потенциально возможные запретные побуждения, оказывается разблокированным: через образ избранного они получают возможность пробиться в сознание.

Надо сказать, что переживание фатальности собственной ничтожности оказывается настолько сильным стрессом, что человек с трудом может отличить запрещенное от запретного: и внутренние и внешние запреты вызывают в нем одинаковую агрессию. Он начинает ненавидеть все правила, включая диктуемые его собственной физиологией, инстинктом самосохранения и чувством здравого смысла. Фатальность собственной ничтожности растормаживает в человеке его субъектность, которая есть не что иное как – конечная(!) причинность своих действий. Человек перестает чувствовать, что его собственное существование в качестве конечной причины мира обусловлено рядом онтологических факторов. Всякая обусловленность вызывает в нем агрессию, под влиянием которой он начинает примеряться даже к аномальным для себя поступкам, то есть, поступкам резко ограничивающим возможность его существования в качестве человеческого существа. Стресс настолько силен, что даже если образ избранного основан на пуританском идеале человек начинает предчувствовать, что в нем таится манящая бездна «запретных плодов».

Корреляция между возможностью реализации запретных побуждений и понятием «свободы», «независимости» и «человеческого достоинства» резко возрастает. Человек начинает ценить в себе способность к реализации запретных побуждений, стараясь найти в себе возможность преодоления страха перед преступлением «черты». Актуализируется личность тени: образ существа, для которого не существует никаких запретов, начинает подспудно структурировать идеал Я.

Активизация динамического бессознательного, в первую очередь, связана с возрастанием неосознанной потребности в инцестуальных побуждениях (вытесненные инцестуальные побуждения являются ядром динамического бессознательного). Как только человек заворачивается в образ «…исключительного» он автоматически подтягивает из бессознательного инцестуальные побуждения. Напомню, что возможность инцеста, через образ «победителя», питает переживание априорной социальной исключительности: борясь с мыслью о собственной ничтожности и мужской несостоятельности перед лицом грозного и властного «князя-отца» человек невольно вспоминает о том, что если бы он захотел, то легко овладел бы его женщиной-своей матерью (в женском варианте: с ее мужчиной, своим отцом), которая(ый) уже давно и страстно этого хочет. Именно через эту успокаивающую мысль в сознание прорывается из бессознательного возможность инцеста. А после того, как в образе «…исключительного» появится расширение «божественный» связь с инцестуальными побуждениями еще более укрепляется: запретный характер инцеста не дает покоя «божественности» «…исключительного». В случае психоза инцест может стать даже сознательной целью человека. Но даже в этом случае человек сохраняет с инцестуальными побуждениями амбивалентную связь: наряду с привлекательностью инцестуальных побуждений присутствует выраженный страх перед ними.

Проблема в том, что разрушительный потенциал инцестуальных побуждений превалирует над их способностью восстанавливать самоуважение человека перед могуществом его сверх-Я; следовательно, их надо вытеснять. Собственно, проблема состоит в том, что «разбуженные» инцестуальные побуждения вытеснить гораздо сложнее, нежели «спящие». Теперь, на их вытеснение требуется гораздо больше ресурсов. Но, что самое неприятное, - схема вытеснения остается неизменной: для организации вытеснения человек задействует привычный ему страх перед местью однополого («проигравшего») родителя. А родитель то уже – «родитель-князь»: новая порция страха перед ним несет человеку новую порцию ничтожности, для подавления которой требуется еще большая акцентуация на своей априорной социальной исключительности, и так по кругу до психического срыва.

С возрастанием потребности вытеснения инцестуальных побуждений возрастает и потребность в организации безопасных каналов сброса инцестуального либидо. В условиях доминантного противостояния неожиданную актуальность приобретает гомосексуальный канал сброса либидо. Помимо того, что это самый безопасный, а значит – самый эффективный, канал сброса инцестуального либидо, о чем я говорил выше, гомосексуальные отношения представляются человеку решением проблемы овладения своим новым сверх-Я. Психика как бы подсовывает человеку гомосексуальный вариант решения проблемы: зачем с начальником бороться, если можно ему отдаться. Логика гомосексуального выхода невольно привлекает человека и он начинает примеривать на себя различный пассивные гомосексуальные позиции…и получает большую проблему. Данную проблему я подробно описал в работе «Гомосексуальные страхи». Гомосексуальные побуждения становятся настоящим бедствием для человека, особенно для мужчины.

NB. Мужчина здесь менее защищен потому, что принятие своего подчиненного положения по отношению к отцу, отказ от борьбы с ним за место хозяина мира, - роль пассивного гомосексуалиста является символом именно этого, - в большинстве случаев означает потерю матери. Логика здесь вот какая. Мать в представлении мужчины, предпочла его отцу и, соответственно, хочет чтобы тот сверг отца и занял место хозяина. Если он отказывается от борьбы с отцом, то это означает и отказ от обладания матерью. Он как бы предает мать в ее выборе. Она это понимает это и в свою очередь отказывается от него.

Во время психоанализа гея видно, что его мать ценит в нем не мужественность, а потенциальную гениальность (априорную социальную исключительность), то есть,  возможность противопоставления сына отцу не играют в ее выборе его, в качестве своего мужчины, заметной роли.

У женщины такой проблемы нет. Ее пассивная гомосексуальная позиция не несет в себе угрозы потери матери, так как именно мать занимает у женщины место сверх-Я в качестве «побежденного» родителя. Мать, видя символическую покорность дочери, становится только ближе к ней. Очевидно именно поэтому возможность оказаться в пассивной гомосексуальной позиции не парализует женщину так, как она парализует мужчину. Бросающаяся в глаза нарочитая агрессивность мужского общения является, как раз, средством вытеснения возможности получения пассивного гомосексуального опыта.

 

- Представление о структуре психической патологии, лечение которой входит в компетенцию психоанализа.

Суть психической проблемы, входящей в компетенцию психоанализа, состоит в том, что образ, используемый человеком для стабилизации кэдэл, блокирует реализацию его конечной причинности; делает ее, по преимуществу, уделом воображения.

Поводом для обращения к психоаналитику всегда является потеря человеком контроля за своими психическими реакциями, которые начинают диссонировать с его представлением о себе. К появлению таких реакций приводит логика развития его образа, то есть - образа, с которым человек себя ассоциирует, который сознательно культивирует, холит и лелеет: человека сводит с ума то, что он ценит в себе больше всего. О закономерностях формирования данного образа я говорил на страницах данной работы. Культивируемый человеком образ себя несет большую функциональную нагрузку, стабилизируя кэдэл и обеспечивая возможность контроля над бессознательными процессами, но сам по себе он является искусственным по отношению к природным реалиям. В естественных условиях он оказывается нежизнеспособным, быстро обрастает негативными артефактами, которые, собственно, и блокируют человеку возможность реализации его конечной причинности. Можно сказать, что к психоаналитику человека приводят именно негативные артефакты существования его образа в мире.

NB. «Артефактами» я называю устойчивые образования, появившиеся в мире благодаря субъектности человека. Обычно «артефактами» называют произведения искусства, с чем нельзя не согласиться, - действительно, произведения искусства появляются на свет именно благодаря экзистенциальному усилию человека. Но субъектность человека бывает не только созидательной; она производит на свет не только произведения: искусства, науки и техники, воинские и человеческие подвиги. Та же субъектность позволяет человеку совершать поступки аномальные для его собственной природы: именно конечная причинность человека позволяет ему игнорировать в своей деятельности даже объективные предусловия своей реализации в мире в качестве человеческого существа. Разрушительное своеволие порождает на свет такие же объективные продукты, как и созидательное, с той только разницей, что произведения искусства помогают человеку жить, а произведения его своеволия в режиме разрушения осложняют ему эту непростую задачу. Такими артефактами разрушительного своеволия являются, например, психические навязчивости или цирроз печени: нельзя просто так убить человека или расслабляться алкоголем; данные действия рождают на свет устойчивые артефакты, с разрушительным для человека потенциалом. С данными негативными артефактами человеку с необходимостью придется разбираться.

Достоевский, безусловно, прав – сумасшествие предшествует преступлению. В данном случае речь идет о том, что преступление рождает артефакты добивающие сумасшедшего.

Наиболее иллюстративным примером подавления человека негативными артефактами существования его образа в мире является судьба алкоголика. Решая свои психические проблемы посредством алкоголя человек попадает в логику этого «психотерапевтического» метода. Со временем, печень и мозг алкоголика разрушаются, его социальный статус деградирует. Сопровождающие употребление алкоголя артефакты (цирроз печени, «белая горячка», синяки, ссадины, переломы, обнищание, социальная деградация, нравственное оскудение, преступные деяния, и пр.) постепенно и неминуемо блокируют возможность его реализации в качестве конечной причины собственных действий – он становится типичным, его выбор оказывается окончательно предопределен. Пример с алкоголиком самый иллюстративный, но в контексте заявленной темы не совсем законный, так как, алкоголик редко когда становится анализантом.

Таким же не совсем законным в данном контексте, но достаточно иллюстративным примером подавления человека артефактами существования его образа может служить нервная анорексия. Образ «не от мира сего» существа(«Аэлиты») обходится человеку слишком дорого. Являясь символом «не от мира сего сущности» навязчивое безразличие к «земной» пище приводит человека к резкому ограничению возможности быть конечной причиной собственных действий. «Невесомое» тело вместо символа избранности его обладателя становится даже для референтного социума символом его психической ненормальности, социальной несостоятельности и, в конечном итоге, скорой смерти. По своему подсознательному сценарию анорексичка должна быть вожделенным призом для «земного» мужчины и объектом зависти для «земной» женщины, но в результате она оказывается, в лучшем случае, объектом эстетического отвращения окружающих, в худшем, прикованным к больничной койке объектом жалости и сострадания самых близких.

Более соответствующим теме, хотя и менее иллюстративным для неискушенного наблюдателя, является пример человека, страдающего фобическими страхами и паническими атаками (человека, страдающего такими симптомами, можно причислить к «инфантильным невротикам»). Психоанализ всегда обнаруживает у такого человека устойчивое и некритичное представление о себе как об исключительном ребенке. К психоаналитику они обращаются, когда перестают контролировать свои страхи.

Страдающим от страхов нравится свой инфантильный образ исключительного ребенка, и они не собираются от него отказываться: они хотят быть пугливыми, неприспособленными к жизни, нуждающимися в опеке и руководстве. Весьма характерен запрос к психоаналитику: страдающий фобическими страхами и паническими атаками просит вернуть ему контроль над фобиями, но от самих фобий он отказываться не собирается. Так и говорит: «Что же я совсем ничего бояться не буду?! Нет, страх лифтов Вы мне все-таки оставьте». Со многими негативными артефактами существования своего образа в мире инфантильный невротик готов мириться, до того ему нравится его образ. В частности, он готов мириться со всеми последствиями своей виктимности, непременного атрибута существования инфантильного образа, со своей социальной нереализованностью и полоролевой несостоятельностью, и только когда психика начинает выходить из под контроля инфантильный невротик обращается к психоаналитику.

Момент, когда созданное человеком представление о себе начинает блокировать реализацию его конечной причинности, всегда обусловлен внешним фактором. Любое, даже самое экзотическое и нежизнеспособное представление человека о себе, теоретически может быть устойчивым, если окружающий человека объективный мир природы будет ему подыгрывать. В понятие «объективный мир» входит не только природа и окружающий человека социум, но и физиологический организм человека. Часто именно отказ физиологического организма человека играть по правилам, диктуемых его представлением о себе, приводит к проблемам с реализацией конечной причинности.

Данный акцент крайне важен для понимания проблемы, с которой человек приходит к психоаналитику: даже самый нежизнеспособный образ не является проблемой для человека, проблемой всегда является накапливающиеся негативные артефакты существования данного образа в мире.

Особенно резко негативные артефакты начинают накапливаться после актуализации человеком акцента на своей априорной социальной исключительности. В момент данной акцентуации человеку особенно нужна поддержка его образа извне, но это происходит далеко не всегда, чаще всего, человеку приходится доказывать окружающему социуму, что он среди них «избранный». Вот, как раз, данное доказательство собирает с мира наиболее разрушительные для реализации конечной причинности человека артефакты. Если бы человеку не нужно было доказывать законность своей «избранности», то никаких проблем с психикой у него не было бы.

В результате попытки человека доказать, провести через принцип реальности, свое априорное превосходство над окружающими - образ избранного идет в разнос: избранность не терпит необходимости доказывать самое себя. То, что окружающие и сам человек могут наблюдать, как психотический эпизод – есть, как раз, артефакты отчаянной попытки человека доказать окружающим свое априорное превосходство над ними.

Необходимость доказательства своей избранности обусловлена необходимостью актуализации образа априорно исключительного социального существа. В какой-то момент, потребности вытеснения и овладение сверх-Я вынуждают человека явится окружающему социуму в качестве априорно отличного от них существа. О функциональной нагрузке, лежащей на образе априорно исключительного социального существа я говорил выше. Если человек существует в условиях родительского «аквариума», его образ априорно исключительного социального существа поддерживается извне его родителями; в этих условиях образ «избранного» не обрастает негативными артефактами. Вне родительского «аквариума», в среде доминантного противостояния, претензия человека на априорное отличие от окружающих начинает подвергаться агрессивной критике со стороны этого самого окружения. Под гнетом социальной агрессии образ «избранного» начинает быстро собирать негативные артефакты, которые, по достижению некого критического предела, выдавливают реализацию конечной причинности человека в сферу воображения, то есть, по сути, погружают его в бред.

За примерами ходить далеко не надо: наблюдение за любым случаем психоза без труда обнаружит актуализированный образ исключительного (избранного, инакого…) в самой нелицеприятной форме. Несколько сложнее обнаружить актуализированный образ избранного в обессивно-компульсивном расстройстве, в частности через призму фобических страхов, здесь на первый план выходит образ послушного инфантильного существа, нуждающегося в защите и покровительстве. Но непродолжительный анализ бессилия и инфантильности анализанта как в стену упирается в образ существа не от мира в сего, разумеется с расширением в сторону своей априорной исключительности.

Начало психоанализа обуславливается появлением фигуры психоаналитика на месте сверх-Я анализанта. Присутствие данной фигуры делает собственное сверх-Я не таким страшным для анализанта. Он получает возможность наладить конструктивные отношения со своим сверх-Я, что, в свою очередь, позволяет ему спокойно подумать над логикой происходящего с ним.

Психоанализ – это особенным образом структурированное общение психоаналитика и анализанта, в результате которого анализант получает возможность правильно настроить «принцип реальности». Данной возможностью является знание принципиального устройства и функционирования психики, которым обладает психоаналитик. Психоаналитик помогает анализанту правильно формулировать, как актуальные проблемы, так и контекст происходящего с ним; чем в немалой степени способствует стабилизации его психики. Одним из факторов, способствующих психическому срыву, является, как раз, самоанализ анализанта, точнее, жуткие выводы сделанные им в результате этого самоанализа. Я всегда говорю своим анализантам: «Давайте я подумаю о Вас! Я думаю о Вас лучше чем Вы думаете сами о себе. Вы уже были себе психоаналитиком и каков результат?! Дайте теперь мне возможность проанализировать происходящее с Вами.»

В результате психоанализа представление анализанта о себе и мире становится гораздо более жизнеспособным и эффективным.

 


[1] О том, что нормальная работа психики зиждется на допущении "все будет хорошо" я уже останавливался в работе "Атрибуты субъективности".

[2] В качестве предусловия любой уверенности в своих силах выступает нахождение внутри пространства идеального «Я».

[3] Для того, чтобы определиться с точкой отсчета я вынужден допустить, что материнская утроба является сочетанием идеальных условий существования человека, что, на самом деле, не так. Наверняка, уже в период своего утробного существования ребенок испытывает влияние всей сложности и противоречивости материнского отношения к себе. Кроме того, с той же целью, я вынужден допустить, тождество между понятиями "человек" и "ребенок в период своего утробного существования" что, на самом деле, опять же, не так. Совершенно очевидно, что, будучи человеками, все дети рождаются уже разными и эту разницу влиянием материнского отношения не объяснить. Данные допущения вполне оправданы и не сколько не упрощают психоаналитическую теорию, так как психоанализ интересуют психические процессы, образующиеся гораздо позже появления человека на свет из лона матери.

[4] Впоследствии, запрещаемые побуждения сольются с запретными побуждениями. Разница между двумя понятиями состоит в источнике запрета. Запрещаемые побуждения имеют внешний источник запрета (родительские требования), а запретные побуждения - внутренний источник запрета. Запретные побуждения несут собой разрушительный потенциал для самого человека, предчувствуя это человек уже сам для себя стремится вытеснить их из сознания.

[5] Этот фактор совершенно надуманный и со временем должен был бы развалиться под действием принципа реальности, но психоанализ показывает совершенно обратное. Во время психоанализа хорошо видно, что анализант не только не стремиться к освобождению от власти "побежденного" (однополого) родителя, но и прилагает огромное усилие для того, чтобы тот остался на пьедестале его сверх-Я, когда по объективным причинам (например, старческий маразм или прогрессирующий инфантилизм), он с него сваливается сам. Данное абсурдное, на первый взгляд, упорство анализанта объясняется необходимостью вытеснения области запретных сексуальных побуждений, ядром которого являются инцестуальные фантазии.

Запретные сексуальные побуждения вытеснить не так-то просто, человек вынужден задействовать все имеющиеся ресурсы  для очищения своего сознания от "сладких" сексуальных фантазий. Страх перед однополым родителем оказывается одним из самых действенных механизмов вытеснения. Подробно об этом факторе “Я” доложу ниже. Здесь же достаточно акцентировать внимание на том, что именно проблема вытеснения запретных сексуальных побуждений делает доопределение сверх-Я фигурой "побежденного" родителя необходимым.

[6] Сознательный перенос означает, что сознание человека погружено в бред, что он, по сути, сумасшедший.

Обновлено 05.02.2016 21:22