Не сходите с ума - Обратитесь к психоаналитику

Классический психоанализ

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта
En/ Ru
Главная Гомосексуализм и гомосексуальные страхи Гомосексуальные страхи Гомосексуальные страхи (издание третье, дополненное, переработанное)

Гомосексуальные страхи (издание третье, дополненное, переработанное)

Ивашов Вадим

Содержание страницы:

В качестве вступления.

1. Гомосексуальный страх, как явление.

2. Факторы обуславливающие появление в сознании человека потенциального источника гомосексуального возбуждения.

- Первый фактор. Вытесненное представление о своей априорной социальной исключительности.

- Второй фактор. Вытесненные «сексуальные отношения» с матерью.

- Третий фактор. «Демонизация» образа родного отца.

- Четвертый фактор. Блокирование естественного канала реализации либидо.

3. Факторы, мешающие человеку бороться со своими гомосексуальными страхами.

- Настороженное отношение окружающих.

- Устойчивость гомосексуальных образов.

4. Причина гомосексуальных страхов

5. Лечение гомосексуальных страхов

 

В качестве вступления. Несмотря на всю очевидность, актуальность и аподектичность, понятие “гомосексуальные страхи” – это совершенно новое понятие психологии, оно появилось только в 2003 году в моей одноименной работе. До этого момента все психологические, в том числе и психоаналитические, теории сходились на том, что сутью страха стать геем является страх быть убитым (брошенным матерью). Дескать, если человек боиться стать геем, то, на самом деле, он гей, но латентный; а боиться он своей гомосексуальности из-за невозможности ее адаптации в своем референтном социуме. Соответственно, психотерапия данной проблемы сводилась к поиску возможности принятия человеком своей гомосексуальной природы и ее адаптации к агрессивным социальным реалиям.

Допущение прямой пропорциональности между количеством открытых геев и толерантностью их социального окружения – это очевидная глупость, но чтобы доказать это, мне потребовалось произвести революцию в психологии. Суть революции состоит в размежевании понятий “желание” и “потребность”, до меня данные понятия считались в психологии тождественными. Это кажется невероятным, но, тем не менее, это так - все ученые, занимающиеся психологией и психоанализом не видят разницы между желанием и потребностью. Считается, что потребность автоматически должна стать желанием, а если не становится, то только по причине органического поражения мозга; в этом случае потребность просто не доходит до человека. Даже на уровне самой простой житейской интуиции очевидно, что желание и потребность, это разные понятия: можно испытывать голод, но не хотеть есть, можно испытывать сексуальное возбуждение, но не хотеть его реализации (оргазм может быть негативным переживанием), можно игнорировать страх смерти и т.п. Но научная психология игнорирует все эти житейские очевидности и самопонятности, в научной психологии для своеволия места нет, там сплошная эволюция инфузории туфельки.

NB.  Размежевание понятий "потребность" и "желание" выглядит примерно так:

Потребность может стать желанием, а может и не стать им.

Потребность становится желанием только после того, как человек выдает ей соответствующую санкцию.

Без санкции человека потребность не становится желанием, оставаясь нереализованным побуждением.

Нереализованными остаются потребности, не соответствующие представлению человека о себе.

Гомосексуальное побуждение может не стать желанием человека, если оно диссонирует с его представлением о себе.

Формирование представления человека о себе идет сложными путями, изучением которых призвана заниматься психология.

Сложность разделения понятий “желание” и “потребность” может быть понята по одному простому факту: исходя из эволюционной гипотезы Дарвина она невыполнима. Если допустить дарвинскую модель появления человека, желание, как самостоятельное понятие, можно игнорировать; в этом случае доминирует потребность: как я уже говорил выше, потребность с необходимостью становится желанием. Обоснование очевидной любому человеку разницы между чувством голода и желанием поесть потребовало доказательства того, что любой человек является, ни много ни мало – конечной причиной своих действий; только в этом случае он получает возможность сказать “нет” своим психо-физиологическим потребностям.  Решение данной проблемы представлено мной в работах: “Определяющее влияние собственного онтологического присутствия на характер деятельности человека”, “Субъект, как объект психологического исследования”“Атрибуты субъективности” и "Психоаналитическая версия возникновения эволюционной гипотезы Чарлза Дарвина".

Представленный ниже текст является третьим изданием моих исследований гомосексуальных страхов. Данной темой я занимаюсь последние лет двадцать и периодически, по мере накопления новых материалов, обновляю текст, попутно стараясь сделать его более читаемым.

Текст местами очень плотный потому, что он построен на сложнопреодолимом противоречии: интересующийся темой гомосексуальных страхов, хочет знать причину их возникновения, но не хочет изучать никакой другой дополнительный материал. Между тем, причина гомосексуальных страхов не связана напрямую с гомосексуальными страхами: гомосексуальные страхи, это артефакт неправильного разрешения комплекса “Эдипа-Электры”, который, в свою очередь, тоже несамостоятельное явление, - он является артефактом фундаментального противоречия существования человека в мире. О комплексе “Эдипа-Электры” я говорю в работе “Закономерности формирования и функционирования “Я” человека”, о фундаментальном противоречии в работах “Субъект, как объект психологического исследования” и “Атрибуты субъективности”. Упомянутые три работы имплицидно присутствуют в обсуждении гомосексуальных страхов, что, собственно, и уплотняет текст.

Текст, данной работы, органически вытекает из новой психоаналитической теории, данная теория представлена мной на сайте в соответствующем разделе. Кроме меня никто тему гомосексуальных страхов не исследует, и исследовать не может: старая, фрейдовская, психоаналитическая теория слишком примитивна для этого, остальные психологические теории еще хуже.

 

1. Гомосексуальный страх, как явление.

Гомосексуальный страх – страх человека перед тем, что его истинная сексуальность имеет гомосексуальную окраску.

Страдающих гомосексуальными страхами корректно называть «гомофобами», что я и буду делать.

Раскрывая понятие «гомофобия» целесообразно идти от этимологии этого слова, которое в буквальном смысле означает «страх перед гомосексуализмом». В данном случае этимология точно отражает суть явления.

Гомофоб – это инфантильный невротик. Гомосексуальный страхи являются производными инфантильной невротической конституции. Гомосексуальные страхи можно назвать расплатой за желание чувствовать себя в безопастности под опекой некого всесильного родителя.

У гомофоба, в отличии от других форм инфантильности, отсутствует идентификация с отцом.

NB. Инфантильность гомофоба обладает специфическими чертами, которые позволяют ввести понятие гомофобного инфантилизма. Данная работа во многом раскрывает это понятие.

Надо отметить, что в общественном сознании у понятия "гомофобия" уже есть свое устойчивое специфическое наполнение: под ним понимается агрессия, направленная на всевозможные проявления гомосексуализма. Строго говоря, такое употребление понятия "гомофобия" неверно. В случае, когда гомофобия является в виде агрессии, целесообразно говорить об агрессивной гомофобии и, соответственно, об агрессивном гомофобе.

Гомофобия - это именно страх, а не агрессия. Агрессия, направленная на гомосексуалистов – это мера защиты от гомосексуального страха, но никак не сам страх. Наблюдая гомосексуальность в социуме, агрессивный гомофоб сталкивается с возможностью появления в своем сознании гомосексуального возбуждения. Именно появление данной возможности он вытесняет путем уничтожения внешнего гомосексуального стимула.

Изначально, гомофоб испытывает страх перед возможностью появления в своем сознании гомосексуального возбуждения, а уже потом, если он склонен к агрессии, пытается подавить этот страх агрессией. Здесь агрессия выступает в роли уничтожения источника страха.

Путаница с понятием "гомофобия" возникает в связи с тем, что агрессия - это наиболее доступная наблюдению реакция гомофоба. Доступность неправильно отождествляется с сущностью явления. Агрессия, хотя и относительно эффективный, но далеко не единственный способ подавления возможности появления гомосексуального возбуждения. Данный способ борьбы даже не самый распространенный. Чаще всего, гомофоб старается избежать встречи с гомосексуальным стимулом.

Страдающих гомофобией можно разделить на агрессивных и сомневающихся. Агрессивные гомофобы не сомневаются в своей гетеросексуальной ориентации, не сомневаются они также и в том, что гомосексуализм – это безусловное зло, которое надо уничтожать особо не церемонясь в средствах. Такая некритичность достигается за счет принадлежности к большому референтному социуму, сплоченному борьбой за свое представление о «добре» и «зле» со своим же принципом реальности. У агрессивного гомофоба потенциальный источник гомосексуального возбуждения блокирован в бессознательном, поэтому он не осознает, что его представление о геях является нужным ему бредом и не имеет никакого отношения к реальности.

В отличии от агрессивного гомофоба, у сомневающегося гомофоба потенциальный источник гомосексуального возбуждения находится в подсознании. Сомневающийся гомофоб знает, по крайней мере предчувствует, что потенциальный источник гомосексуального возбуждения каким-то образом принадлежит ему. Характер данной принадлежности он не знает, поэтому в голову ему лезут самые черные мысли. Знание о наличии в себе потенциального источника гомосексуального возбуждения не позволяет сомневающемуся гомофобу спроецировать его на геев, что, в свою очередь, лишает его энергии в борьбе с геями, как с безусловным злом.

Важным отличием агрессивного гомофоба от сомневающегося является наличие способности к психоанализу: у агрессивного гомофоба она выражена гораздо слабее.

Агрессивный гомофоб тактике "ухода" от гомосексуального стимула предпочитает тактику его уничтожения. Агрессивный “гомофоб” создает в своей психике механизмы, позволяющие ему принимать гомосексуальный стимул на уже готовую агрессивную "подушку". Агрессия блокирует возможность развития у гомофоба гомосексуального возбуждения. Способ эффективный, но очень затратный: агрессивному гомофобу приходится перманентно таскать в сознании гомосексуальный стимул и также перманентно ненавидеть его. Кроме всего прочего, культивирование в себе ненависти к другому человеку никак не способствует душевному здоровью.

Собственно страдающим от гомосексуальных страхов могут быть признаны только сомневающиеся гомофобы; агрессивные гомофобы страдают не от гомосексуальных страхов, а от существования геев. Другое дело, что каждый сомневающийся гомофоб не прочь найти в себе хоть какую-нибудь агрессию против геев (как я уже говорил, агрессия даже незначительной интенсивности вызванная геем (образом гея) надежно блокирует гомосексуальное возбуждение по отношению к нему). Но сделать ему это не просто, и все потому, что образ гея находится у сомневающегося гомофоба в подсознании, позитивная составляющая отношения с данным образом у него не вытеснена.

Агрессивный гомофоб также не лишен сомнений в своей сексуальной ориентации. Об этом говорит необходимость перманентного усилия по вытеснению потенциального источника гомосексуального возбуждения. Ни на секунду агрессивный гомофоб не может перестать накручивать себя на ненависть к геям.

В сомневающемся гомофобе можно обнаружить стремление к агрессии. В агессивном гомофобе можно обнаружить сомнения в своей маскулинности. Таким образом, строго нельзя отделить агрессивного гомофоба от сомневающегося. Данное деление чисто описательное: агрессивный и сомневающийся гомофобы  выглядят по-разному, хотя - это может быть один и тот же человек, но описанный в разное время.

Вторым заблуждением, которое хотелось бы развеять в связи с неправильным употреблением понятия «гомофобия», является мнение, что гомофоб является скрытым гомосексуалистом. Приверженцы данного мнения предлагают гомофобам бросить "воевать" и начать «трахаться». Данное клише является достаточно распространенным и используется в массовой культуре, как претензия на психологическую глубину образа. Это мнение неверное. Гомофоб не является скрытым гомосексуалистом именно потому, что не хочет быть гомосексуалистом и боится обнаружить в себе предрасположенность к этому. Кроме того, само понятие “скрытый гомосексуалист” (“латентный гомосексуалист”) является априорно неверным, а посему не имеет права на существование. На этом моменте я подробно останавливаюсь в работе “Латентная гомосексуальность”.

Гомосексуальные страхи принимают в наше время характер эпидемии, часто становясь непреодолимой проблемой установления внеситуативных отношений конфиденциального характера (приятельские отношения, дружеские отношения и пр.) для людей одного пола.

Помимо соответствующей психической дисфункции, устойчивость гомосексуальным страхам придает противоречие между желанием человека самостоятельно разобраться со своими сексуальными проблемами и отсутствием таковой возможности. Внутренняя самоидентификация (ответ на вопрос «Кто я?» самому себе), это практически сплошное сомнение и неуверенность, а если дело касается такой тонкой и часто запретной темы как собственная сексуальность, то здесь опереться на что-то определенное еще труднее. Если бы гомофоб смог сам корректно разобраться со своей сексуальностью, грамотно расставить акценты, то он непременно смог бы, если не решить, то, по крайней мере, стабилизировать проблему своих гомосексуальных страхов.

Предположение о наличии в себе некой скрытой гомосексуальной натуры является реакцией на следующие внутренние стимулы:

- Сексуальное возбуждение, вызванное различными гомосексуальными стимулами

- Факт наличия гомосексуальных фантазий и снов.

- Переживание человеком эстетической привлекательности лица одного с ним пола.

- Переживание неуверенности, робости в ситуациях требующих «мужского» поведения, неспособность противостоять физической агрессии.

- Проблемы в общении с противоположным полом, низкий уровень гетеросексуального возбуждения.

Сталкиваясь с перечисленными фактами душевной жизни, обычно их обнаруживают сразу несколько, и не в силах объяснить их наличие правильным образом, молодой человек (обычно речь идет о молодых людях) предполагает, с ужасом конечно, что он скрытый гомосексуалист.

Гомосексуальные страхи значительно усиливаются в следствие эмоционального шока, вызванного неспособностью убедительно ответить себе на вопрос «А не гомосексуалист ли я». Пережив шок от такого предположения, человек начинает проверять свою сексуальную природу на гомосексуальность, стараясь найти в себе негативные реакции на гомосексуальные стимулы. Рано или поздно такие реакции находятся, но страх перед своей спонтанной сексуальной природой остается, заставляя снова и снова проверять себя на склонность к гомосексуальным реакциям.

Измученный проверкой себя на гомосексуальную предрасположенность человек старается оградить себя от каких-либо стимулов, способных вызвать гомосексуальные реакции (не видеть, не слышать, не притрагиваться, не читать, не знать). Исключает из употребления все, что может хоть как-то ассоциироваться с гомосексуализмом. Избегает оставаться наедине с мужчиной без какого-либо точно обозначенного контекста, например, деловой встречи или партии в шахматы.

Справится с гомосексуальными страхами мужчине безусловно проще, если в его жизни присутствуют полноценные сексуальные отношения с женщиной, и он чувствует в себе желание их поддерживать. В этом случае ему легко получить доказательства своей сексуальной нормальности и гомосексуальные страхи сами собой теряют свою интенсивность.

Неразрешимость вопросов типа: «А не хочется ли мне потрогать этого парня за пенис?», значительно осложняют борьбу гомофоба с предположением о наличии в себе некой скрытой гомосексуальной натуры. Разрешиться подобные вопросы должны вне сферы непосредственного гомосексуального опыта. Но как это сделать здесь и сейчас?

Проблема гомосексуальных страхов тем серьезней, чем более дезорганизована нормальная сексуальная жизнь индивида к моменту их появления. И наоборот, чем устойчивее сексуальные отношения с противоположным полом, чем сильнее сексуальное возбуждение на гетеросексуальные стимулы, тем легче человеку справится со своими гомосексуальными страхами.

Ситуация осложняется, когда помимо сексуальной дезорганизации психики, вызванной независимыми от индивида причинами, собственная сексуальность специально дезорганизуется индивидом в поиске возможности сброса инцестуального либидо (см. вопрос «Может ли нормальный мужчина возбудиться от гомосексуальной порнографии» и продолжение данного вопроса). Экспериментируя со своей сексуальностью человек потенциально открывается и для рисковых сексуальных экспериментов, в том числе и гомосексуальных. А чем, собственно, гомосексуальность хуже любого другого альтернативного варианта, если это всего лишь ничего не значащий эксперимент. В этом случае человеку особенно сложно сопротивляться наплыву гомосексуальных стимулов.

Проблема гомосексуальных страхов впервые появляется с началом кризиса подросткового возраста и обостряется только во время перехода из среды “родительского аквариума” в среду “доминантного противостояния”. До перехода в среду “доминантного противостояния” потенциально уязвимая психика гомофоба чувствует себя вполне сносно, а до кризиса подросткового возраста, так и вообще хорошо.

Конечно, немаловажную роль в возникновении гомосексуальных страхов играет наличие самой возможности поступления гомосексуального предложения. Если бы такой возможности не было, то и гомосексуальных страхов тоже бы не было. Гомофоб, повторюсь, не скрытый гомосексуалист, никаких потенций к гомосексуальным отношениям у него нет. Структура его психики такова, что ей сложно противостоять возможности гомосексуального предложения (самому гомосексуальному предложению ей противостоять легче, чем его возможности), но сама по себе она не вырабатывает гомосексуального побуждения. Поэтому гомосексуальные стимулы, с которыми он борется, могут быть индуцированы в его психике только внешним источником. Характерно, что в Советском Союзе, где, как известно «секса не было», то есть и естественные сексуальные стимулы были крайне редки, не говоря уже о гомосексуальных стимулах, которых просто было не найти даже при желании, гомосексуальных страхов не было. По простому говоря, если бы человеку «в голову» не могло бы прийти, что ему сделают гомосексуально предложение, то у него не было бы гомосексуальных страхов, даже если он был бы к ним предрасположен: сексуальные проблемы с противоположным полом у него были бы, а гомосексуальных страхов нет.

Гомосексуальными страхами страдают по преимуществу мужчины-гетеросексуалы. Это связано не только с тем, что пассивная гомосексуальная роль исключает мужественность в мужчине, но не исключает женственность в женщине. Существуют еще ряд факторов, определяющих уязвимость именно мужской психики перед пассивными гомосексуальными фантазиями.

Первым таким фактором является очевидная, для неискушенного наблюдателя, подсудность мужской сексуальности и неподсудность женской.  На первый взгляд, кажется, что именно мужчина является, как инициатором сексуальных отношений, так и основным благополучателем, а женщина лишь жертва мужской похоти; в лучшем случае - альтруистическое существо, жалеющее мужчину и поддерживающее его падающую самооценку всеми доступными ей средствами. На самом деле, все конечно же не так: соблазнение исходит именно от женщины, но на первый взгляд, это не очевидно. Возбуждение мужчины видно, его сексуальное желание легко доказуемо; возбуждение женщины легко скрываемо, а посему – сложнодоказуемо. Этот фактор особенно важен, когда человек попадает в логику запретных сексуальных отношений, то есть - отношений за которые ему придется нести ответственность не только перед внешним судьей, но и перед своей собственной природой.

Как показывают психоаналитические изыскания этот «юридический» фактор, так я бы его назвал, оказывается крайне важным, как для стабилизации, так и для дестабилизации психики. Неспособность свалить с себя ответственность даже только за возможность участия в запретном сексуальном действе может свести человека с ума.

Образ отца в психике каждого мужчины имеет как позитивное, так и негативное расширение. Позитивное расширение заканчивается идеализацией отца, а негативное его демонизацией. В зависимости от потребностей реализации своей конечной причинности мужчина может использовать, как негативное, так и позитивное расширение. Находясь частично в сознании используемое расширение образа является более критически проработанным, нежели неиспользуемое. Неиспользуемое расширение целиком находится в подсознании. Чем сильнее расширение, тем глубже оно уходит в подсознание, соответственно, тем менее оно доступно для критики принципа реальности.

Чем глубже в подсознании находится расширение образа, чем более оно некритично, тем более оно открыто для проникновения бредовых содержаний из бессознательного. Последний момент крайне важен для понимания механизма образования гомосексуальных страхов. Когда речь пойдет о специфическом факторе, делящего мужчин на более и менее предрасположенных к фиксации пассивных гомосексуальных фантазиях, на первый план выйдет идеальное расширение образа отца. Сейчас, когда речь идет об относительной невосприимчивости женщин к гомосексуальным страхам, целесообразно остановиться на негативном расширении образа однополого родителя, так как, именно особенность конфликта с однополым родителем определяет, как навязчивость пассивных гомосексуальных фантазий у мужчин, так и страх своей предрасположенности к ним.

Появление негативного расширения в образе отца предопределено конфликтом сына с отцом в борьбе за обладание матерью. Данная борьба и данный конфликт чаще всего существуют только в представлении ребенка (по крайней мере, именно его глазами мы смотрим сейчас на мир), что не делает его менее реальным для него. Как известно, победу одерживает ребенок, а отец остается побежденным и униженным, переживает свое ничтожество и мечтает отомстить сыну. Негативное расширение образа отца можно доопределить понятием «мстящий отец», данное доопределение придаст образу динамическую глубину, а вместе с ней и реалистичность.

«Мстящий отец» силен, коварен и жесток. Для сына он непобедим, борьба с ним обречена на поражение и страшную смерть. Бесперспективность данной борьбы подтачивает мужественность мужчины: каждый мужчина, с разной долей критичности, предчувствует свою потенциальную уязвимость. Из этого предчувствия сложными путями рождаются пассивные гомосексуальные фантазии, а с ними и гомосексуальные страхи. В женской психике тоже присутствует образ мстящей матери, но в отличии от мужчины, женщина надежно защищена от обвинения в совращении отца. Защитой ей служит ее видимая сексуальная пассивность. Женщина всегда невинна; женщину всегда обманули, соблазнили, принудили. Мужчина всегда автор сексуального действа, соответственно, он всегда за него и ответственен.

Проблема, решаемая женщиной и нерешаемая мужчиной, может быть точно передана следующей зарисовкой: в спальню, где совершается инцест врывается озверевший однополый родитель с топором, и с криком: «Убью тебя, паскуда!» бросается к месту преступления. В этот момент сын кричит в ужасе разъяренному отцу: «Я не виноват, она меня заставила!». Дочь также рефлекторно кричит матери: «Я не виновата, он сам пришел!».  На фоне своего эрегированного члена оправдание сына выглядит не так убедительно и он погибает страшной смертью. На фоне эррегированного члена отца оправдание дочери выглядят более убедительно и разгневанная мать вынуждена ретироваться давясь бессильной злобой.

Данная зарисовка является развернутой структурой из бессознательного. В обычном состоянии человека данной структуры в его сознании как бы нет; она присутствует в его бессознательном, в свернутом виде. Я бы назвал ее «черной дырой бессознательного», то есть черным непознанным телом бессознательного размером с точку, с колоссальной плотностью и колоссальной массой, притягивающей и организующей вокруг себя все объекты, находящиеся в бессознательном. В сознании мужчины эта «черная дыра» присутствует в качестве предчувствия возможности попадания в некую безвыходную ситуацию. У женщины такой «черной дыры» нет… в этом все дело.

Описанная проблема вне психоанализа не может быть решена мужчиной. Не может быть решена главным образом потому, что инцест предопределен его борьбой за обладание матерью, от которой он отказаться не может. Решением данного противоречия является вытеснение проблемы, то есть - создание такого психического конструкта, который бы позволил мужчине забыть, как о необходимости инцеста, так и о своей неминуемой гибели от рук взбешенного отца. Данным конструктом является образ «послушного отцовской воле априорно исключительного социального существа». Логика существования данного образа и рождает, как, собственно, навязчивость пассивных гомосексуальных фантазий, так и страх предрасположенности к пассивной гомосексуальной роли.

Существует еще, как минимум, один фактор определяющий уязвимость именно мужской психики перед столкновением с мыслью о своей предрасположенности к пассивной гомосексуальной роли. Мужчина здесь менее защищен потому, что окончательное принятие своего подчиненного положения по отношению к отцу, окончательный отказ от борьбы с ним за место «хозяина», - роль пассивного гомосексуалиста является символом именно этого, - в большинстве случаев означает для мужчины потерю «матери», а с ней и полную дестабилизацию своей психики.

NB. Напомню, что нормальная работа психики основана на устойчивости бессознательного предожидания «материнского» к себе отношения окружающей реальности. В нормальном (конструктивном) мышлении всегда присутствует невидимое допущение - «все будет хорошо», без данного допущения человек погружается в парализующий страх и совершено теряет способность действовать. Если же человек естественно (бессознательно) уверен, что потенциальная проблема никогда не выйдет за границы его актуальных возможностей к ее преодолению, то его психика работает нормально. В этом смысле «мать» - это не конкретная женщина, родившая ребенка, а конструкт поддерживающий человека в его бессознательной уверенности в «доброте» окружающего его мира, в том, что в мире присутствует некая сила, готовая прийти ему на помощь в крайнем случае. Откуда, спрашивается, такая странная уверенность? Можно выделить, как минимум два фактора. Первым фактором является интуитивное предощущение божественного мироустройства. Вторым фактором является период утробного существования, когда окружающее человека пространство было в прямом смысле – материнским. Два эти фактора работают в тандеме. Обо всем это более подробно можно прочитать в моих работах «Атрибуты субъективности» и «Закономерности формирования и функционирования «Я» человека».

Логика здесь вот какая. Мать в представлении мужчины, предпочла его отцу и, соответственно, хочет чтобы тот сверг отца, занял место хозяина и избавил ее таким образом от мести ненавистного и страшного мужа. Если сын отказывается от борьбы с отцом, то мать оказывается преданной в своем выборе. Понимая это она, в свою очередь, отказывается от сына в пользу отца.

NB. Во время психоанализа гея видно, что его мать ценит в нем не мужественность, то есть – способность противостоять отцу, а потенциальную гениальность (априорную социальную исключительность). Способность к «мужскому» поведению не имеет в ее глазах той ценности, каковой обрадают, например, творческие или математические способности. Коротко говоря, мать гея выбирает себе в мужья не мужчину, а «гения» (априорно исключительное социальное существо). Я думаю, что такой выбор матери является одним из главных факторов толкающих ребенка на гомосексуальный путь жизни. Возможно, этот же фактор определяет и степень навязчивости пассивных гомосексуальных фантазий, а следовательно и силу гомосексуальных страхов. Но это только предположение.

У женщины такой проблемы нет. Ее пассивная гомосексуальная позиция не несет в себе угрозы потери матери, так как именно матери она продемонстрировала бы свою символическую покорность, облачившись в роль пассивной лесбиянки. Мать, видя такую предельную покорность дочери, становится только ближе к ней. Очевидно именно поэтому возможность оказаться в пассивной гомосексуальной позиции не парализует женщину так, как она парализует мужчину.

 

2. Факторы обуславливающие появление в сознании человека потенциального источника гомосексуального возбуждения.

Определяя факторы, обуславливающие появление в сознании человека потенциального источника гомосексуального возбуждения нам, по сути необходимо объяснить беспомощность человека перед мнимой угрозой превращения в гея.

Исходной причиной вызывающей гомосексуальные страхи является дезорганизация естественной сексуальности человека, происходящая в процессе неадекватного разрешения комплекса Эдипа-Электры. Другое дело, что это мало что объясняет: не каждая дезорганизация естественной сексуальности прирастает гомосексуальными страхами. Появление в сознании человека потенциального источника гомосексуального возбуждения вызывается специфическими факторами, о которых пойдет речь ниже.

Становление комплекса Эдипа-Электры я подробно разбираю в работе «Закономерности формирования и функционирования «Я» человека».

Специфические факторы обуславливающие появление в сознании человека потенциального источника гомосексуального возбуждения в процессе неадекватного разрешения комплекса Эдипа-Электры могут быть корректно обобщены понятием “гомофобный инфантилизм”. В свою очередь, понятие «сомневающийся гомофоб» как нельзя лучше подходит для определения человека, психическая конституция которого может быть корректно описана понятием «гомофобный инфантилизм». Психика «агрессивного гомофоба» скроена иным образом, нежели психика «сомневающегося гомофоба».

К факторам обуславливающим появление в сознании человека потенциального источника гомосексуального возбуждения можно отнести: вытесненное представление о своей априорной социальной исключительности; вытестенный сексуальный характер отношений с матерью; “демонизацию” образа родного отца; блокирование естественного канала реализации либидо. По моим наблюдениям у  «сомневающихся» гомофобов, а психоанализ, как я уже говорил проходят только они, еще и раннее сексуальное развитие. Этот фактор я бы назвал «физиологическим»; его тоже можно отнести к обсуждаемым специфическим факторам.

Первый фактор. Вытесненние акцентированного представления о своей априорной социальной исключительности.

В структуре гомофобной инфантильности без труда обнаруживается вытесненный акцент на своей априорной социальной исключительности. Гомофоб не говорит о своей априорной социальной исключительности, она им предполагается - визави должен считать ее сам.

В женском обществе гомофобу легче делать акцент на своей априорной социальной исключительности, в обществе мужчин такое позиционирование ему совсем тяжело.

NB. Надо сказать, что структура вытеснения акцентированного представления о своей априорной социальной исключительности у агрессивного и сомневающегося гомофобов различны. И у того и у другого акцентированное представление о своей априорной социальной исключительности вытесняется посредством представления о своей мужской ничтожности. Но агрессивный гомофоб, в отличии от сомневающегося, вытесняет еще и представление о своей мужской ничтожности. Вытеснение происходит посредством нарочито агрессивного мужского образа. «Мужественность» агрессивного гомофоба всегда демонстративна, всегда напоказ; ее задача однозначто убедить окружающих в зашкаливающей маскулинности ее носителя. Именно поэтому «мужественность» агрессивного гомофона соткана из символов мужественности, принятых в его референтном социуме за таковые.

Структура вытеснения акцентированного представления о своей априорной социальной исключительности у агрессивного гомофоба надежнее нежели у сомневающегося, что отнюдь не способствует его психическому здоровью. Чем дальше от сознания находится вытесняемая психическая структура, тем менее она контролируема принципом реальности. В частности: сомневающийся гомофоб в общении предстает гораздо менее амбициозным, нежели агрессивный. Акцент на своей априорной социальной исключительности у сомневающегося гомофоба ближе к сознанию, а следовательно проявляется он более критично, нежели у агрессивного. Плюс к этому, данное представление, опять же благодаря близости к сознанию, у сомневающегося гомофоба легче подвержено критике. Амбициозность сомневающегося гомофоба не только более «умная», нежели у агрессивного, но она еще и более обучаемая, и более адаптивная.

О функциональном значении акцента на своей априорной социальной исключительности я подробно останавливался в работе «Закономерности формирования…». Значение данного представления для контроля над психическими процессами огромно, поэтому оно крайне устойчиво даже при полном отсутствии каких-либо вменяемых аргументов в его поддержку. Что уж говорить, если какие-то аргументы у человека все же находятся.

Акцент на своей априорной социальной исключительности поддерживается гомофобом с помощью нескольких представлений-аргументов. В качестве таковых выступают: представление о наличии у себя неординарных способностей к тому или иному виду деятельности, представление о наличии у себя некого эксклюзивного доступа к источнику эстететического и нравственного чувства, представлением о своей сексуальной и эстетической сверхценности, представление о своей избранности (неких эксклюзивных отношениях с конечной причиной мира). Можно сказать, что перечисленные представления-аргументы расширяются до представления о своей априорной социальной исключительности, имея последнее своим основанием.

Не все представления-аргументы сознательны. Сознательны лишь наиболее критичные из них. Например, гомофоб всегда с готовностью говорит о своих творческих достижениях даже, когда они не столь очевидны. Чем менее критично представление-аргумент, тем глубже в подсознании оно располагается. Но, даже из самого глубокого подсознания оно может пробиться в сознание, если появится соответствующий референтный социум. Так, например, представление о своей сексуальной сверхценности «залегает» в подсознании довольно глубоко; сам гомофоб никогда не говорит о своей сексуальной сверхценности, но если женщина или мужчина вне себя от счастья начнут охотится за ним как за неким ценным призом, то окажется, что данные восхищение и «охота» не покажутся ему такими уж абсурдными. Представление-аргумент о своей избранности самого глубокого «залегания», но опять же, если возникнет соответствующий референтный социум, то гомофоб легко может стать каким-нибудь «проводником» каких-нибудь «высших сил». Иногда представление-аргумент становится  нужен в сознании до такой степени, что гомофоб сам начинает искать подходящий для его актуализации референтный социум.

В контексте этиологии проблемы гомосексуальных страхов важно акцентировать внимание на вытесненном представлении о своей  сексуальной сверхценности. Проблема именно в том, что данное представление вытеснено из сознания: гомофоб никогда не говорит и не думает о своей сексуальной сверхценности, хотя именно данное представление является основой его социального позиционирования. Даже неглубокий анализ легко выявляет данный перекос. Так, например, проблема публичной презентации бизнес проектов получила возможность разрешения, когда анализант понял, что выходя на сцену для защиты своего проекта он неосознанно позиционирует себя не как умный, а как красивый.

Собственно сверхценной, собственная сексуальность становится в голове гомофоба именно благодаря тому, что данное представление вытеснено: раз вытеснено, значит - некритично. Гомофобу кажется, что его хотят все, что он ценный приз для любого, хотя объективно все как раз наоборот: сексуальность гомофоба крайне избирательна. В этом проблема критического переосмысления гомофобом своих тотальных сексуальных неудач. По его подсознательному сценарию их просто быть не может. Поэтому, когда очередная красивая девушка, а гомофоб выбирает только «статусных» девушек, не обращает на него никакого внимания, он совершенно теряет возможность к какому-либо рассуждению и погружается в свое привычное мужское ничтожество.

Именно потому, что представление о своей сексуальности вытеснено, оно может получить гомосексуальную фабулу. Если мужчина точно знает, что является сверхценным сексуальным объектом, но точно не знает для кого именно, место «ценителя» вполне может занять мужская фигура. Это тем более вероятно, учитывая, что гомофоб неосознанно ищет встречи с «идеальным» отцом, о котором мы поговорим ниже, и всячески отторгает материнский образ в качестве претендета на его бесценное тело, хотя именно под материнский запрос гомофоб неосознанно формирует  свой сексуальный образ.

NB. Здесь целесообразно сказать несколько слов о возможности возникновения у гомофоба представления о своей сексуальной сверхценности. Можно предположить, что этой возможностью является отношение родителей к своему ребенку в первые два-три года его жизни. В эти годы даже родители с уплощенной эмоциональностью испытывают к своему ребенку приливы нежности и непреодолимые позывы «потискать» и расцеловать пяточки. Принимая во внимание шизоидный характер психики гомофоба, что означает очень раннее начало непрерывной памяти, возможность формирования им представления о сверхценности своего тела в этот период кажется более чем вероятной. А еcли учесть, что он может помнить еще и сопроводительный родительский текст, сопровождающий обычно все эти «тисканья» и «целования», становится совсем понятным почему гомофоб считает себя таким «аппетитненьким», таким «сладеньким», таким «так бы и съел ушко, а я попку». Нельзя сбрасывать со счетов и возможность того, что запомнившийся ребенку тактильный восторг от его тела исходил не от «холодных» родителей, а от родственников или вообще посторонних людей.

Глубина вытеснения (сила сопротивления) всегда прямо пропорциональна разрушительному потенциалу содержащемуся в вытесняемом переживании. В частности, представление-аргумент о своей «избранности» и представление-аргумент о своей сексуальной сверхценности  вытесняются гомофобом особенно глубоко именно потому, что они обладают большим относительно других патогенных переживаний разрушительным потенциалом. Оба данных представления  латентно содержат в себе отношения с матерью, которые, в свою очередь, расширяются в бессознательное инцестуальными фантазиями. Именно инцестуальные фантазии образуют ядро вытесняемого материала, представляя для психики наибольшую опасность. Можно сказать, что целью вытеснения из сознания и представления о своей «избранности», и представления о своей сексуальной сверхценности является удержание в бессознательном состоянии инцестуальных фантазий.

Оставшись без критического присмотра со стороны принипа реальности представление о своей “избранности”, в тандеме с вытесненым же представлением о сексуальной сверхценности, под действием закона энтропии начинает самопроизвольно мутировать в образ гея. В следствии данной мутации в сознании гомофоба появляются две навязчивости: навязчивая ассоциация с образом гея и навязчивое побуждение пережить гомосексуальный опыт.  Данные навязчивости образуют ядро структуры, воспринимаемой гомофобом как потенциальный источник гомосексуального возбуждения. Рассмотрим данные навязчивости подробнее.

Навязчивая ассоциация с образом гея. У всех инфантильных психик, к которым относится, как психика гомофоба, так и психика гея - есть нечто общее. Подчиненные отцовской воле, все инфантильные невротики компенсируются через акцентуацию представления о собственной априорной социальной исключительности.

NB. Представление о своей априорной социальной исключительности есть у каждого человека, но в нормальном случае оно уравновешивается онтологическим предчувствием тождества всех со всеми. В патологическом случае человек делает искусственный акцент на своей априорной социальной исключительности, пытаясь игнорировать, опять же – искусственно, онтологическое предчувствие тождества. Осознать свою априорную социальную исключительность в чистом виде невозможно, потому что невозможно избавиться от онтологического предчувствия тождества. Максимально на что здесь способен человек – это осознать свою априорную социальную исключительность как “избранность”,  где под “избранностью” понимаются некие эксклюзивные отношения с конечной причиной мира. Онтологическое предчувствие тождества структурирует контекст “избранности”: “избранный” всегда послан людям с некой миссией. В зависимости от плотности принципа реальности миссианский контекст осознается более или менее критично.

В зависимости от сохранности чувства здравого смысла данное представление принимает более или менее критичные формы. Геи, у них с чувством реальности совсем плохо, культивируют данное представление о себе наименее критично – в форме бреда «избранности»: геи  открыто позиционируют себя в качестве неких божественных существ, априорно отличных от окружающих "масс". У гомофобов с чувством реальности гораздо лучше, поэтому они не могут открыто провозгласить себя избранными. Только где-то в подсознании они лелеют эту сладкую, еще не оформившуюся в слова мысль. Гомофоб живет так, как будто он такой же как все, но в глубине подсознания, часто даже не очень глубоко, пригрелась мечта о "вечном празднике", который ему почему-то уготован.

Проблема, повторюсь - именно в том, что представление о собственной избранности блокировано гомофобом в подсознании. Все, что не может быть осознано, не может быть подвергнуто критике: человек не может проверить на истинность представление, которого как бы нет.

Будучи нескорректированной принципом реальности представление о своей избранности становится для гомофоба неосознанным идеалом; соответственно, неосознанными идеалами становятся и все те счастливцы, которые открыто живут жизнью “избранных”. Но вот засада, - все эти «счастливцы» почти сплошь геи; по крайней мере, сами геи прикладывают много усилий для того, чтобы окружающие воспринимали их именно как особенных людей, - людей из «вечного праздника». Как бы парадоксально это ни звучало, встреча с геем, по сути, является для гомофоба встречей со своим идеалом. Пока представление о собственной избранности не прошло через критику принципа реальности именно геи будут являться наиболее яркими представителями кагорты “избранных” из вечного “праздника жизни”. Конечно, гомосексуализм не входит в планы гомофоба, но в его планы входит избранность и “вечный праздник”; соответственно, встреча с человеком из этого “праздника” будет для него всегда долгожданным событием.

Образ, воплощаемый геем, неожиданно для гомофоба, оказывается идеальным объектом для проекции им своего собственного идеала. На образ гея неосознанный идеал гомофоба ложится совершенно беспрепятственно. Беспрепятственность здесь обусловлена именно неосознанностью идеала. Если бы гомофоб знал идеал самого себя получше, то эта проекция была бы более проблематичной, а соответственно и невольная идентификация с образом гея была бы, как минимум, неустойчивой.

Не понимая основы своего навязчивого внимания к гламурным геям, и пытаясь исключить даже возможность наличия в себя гомосексуальной предрасположенности, гомофоб начинает мучительное сканирование себя на гомосексуальные пристрастия.

Мучение здесь вещь обязательная; не просто оторвать себя от своего идеала, особенно если этот идеал неосознанный; трудно бороться с тем, чего как бы нет. Но, не ведая все эти тонкости строения собственной психики, гомофоб воспринимает сам факт наличия мучений в качестве доказательства своей гомосексуальной предрасположенности, что, конечно, не добавляет ему радости в жизни.

NB. По этой теме целесообразно посмотреть на страничке "Вопросы и ответы" вопрос «У меня есть проблема гомосексуальных страхов, так я ее сформулировал…».

Нельзя быть «Юпитером» и не примеряться к совершенному своеволию во всем, в том числе, и в сексуальной практике. Неосознанная «избранность» таит в себе еще одну серьезную «засаду» для гомофоба. Дело в том, что "избранность" - это не констатация факта, а процесс, в котором есть своя внутренняя логика. Данная логика может быть точно выражена формулой «Что позволено Юпитеру, то не положено быку». Человек, позиционирующий себя в качестве отличного от всех остальных людей по некому априорному признаку, вынужден навязчиво противопоставлять себя «быкам». Совпадение своих пристрастий и мнений с мнениями и пристрастиями «быков» непроизвольно девальвирует сверхценность "избранного", что конечно же, переживается им весьма болезненно. Если нет таланта, или он недостаточен для производства соответствующего продукта, то в качестве априорного критерия своей избранности человек всегда использует стремление к своеволию, под которым понимается принцип «избранным все позволено». Вот тут-то и «засада» для рефлексирующего гомофоба, - это «все позволено» оказывается значительно ограничено в выборе приоритетов: все позволенным оказывается только невозможное для «обычного» человека. "Избранный" навязчиво стремится делать то, что аномально для большинства людей. Если он может, а лучше – любит, делать неприемлемое и противоестественное для остальных, то значит он – “избранный”, значит он - Бог. Фильм Паоло Пазолини «Сало или 120 дней содома» прекрасная иллюстрация к данному тезису. Претензии на избранность всегда, в конечном итоге, выливаются в немыслимо извращенный секс, поедание говна и изощренные убийства детей.

К слову сказать, психоанализ тоже не избежал нарцисической логики. Помню, меня поразила характеристика, данная Фрейдом одному молодому человеку, проходившему у него курс психоанализа, он сказал примерно следующее: «Как истинный философ, он мог возбуждаться только от чьих-нибудь свежих экскрементов». Не понятно причем тут философия, но разъяснений к этому странному утверждению Фрейд не дал. С психоаналитиками надо быть осторожными.

Проблема, опять же, в том, что представление о своей “избранности” у гомофоба вытеснено, в противном случае у него возникли бы естественные вопросы к неестественным побуждениям, а так, побуждения есть, а вопросы задать не удается.

На фоне изысканного фасада гомосексуальной жизни, гомофоб кажется себе просто трусом, который не решается на гомосексуальный опыт, а геи, соответственно – “Юпитерами”, потому что делают что хотят, плюя на запреты и табу. Возможность пережить гомосексуальный опыт становится для гомофоба навязчивостью, потому что она начинает коррелировать у него с представлением о достоинстве собственной личности. «Если я не тварь дрожащая и право имею, почему я покрываюсь холодным потом от одного предположения, о возможности секса с тем обаятельным юношей?» - такой примерно текст навязчиво звучит в голове гомофоба.

Ему, конечно, невдомек, что дело тут совсем не в трусости или смелости, что холодным потом покрывается его принцип реальности, предчувствуя аномальный для себя опыт; но он всего этого не знает, и мучает себя примеряясь к возможности гомосексуального опыта.

Второй фактор. Вытесненные «сексуальные отношения» с матерью.

NB.  Понятие “сексуальные отношения” в данном контексте используютя в кавычках потому, что фактически никаких сексуальных отношений между гомофобом и его матерью нет, есть только возможность таковых. Иногда, данная возможность обретает плоть и мальчик рассказывает о сексуальном предложении матери, равно как о своих инцестуальных фантазиях, как о неком длящемся событии. Но даже в этом случае речь все же идет только о возможности события: анализ показывает, что сексуальное предложение матери является таковым только в качестве интерпретации мальчиком поведения матери, а собственные инцестуальные фантазии не становятся побудительным мотивом к реальным действиям.

«Сексуальная» составляющая отношений с матерью – это общее место любой разновидности комплекса Эдипа; одновременно – это самое напряженное место любой разновидности комплекса Эдипа. Напряженность обусловлена неизбежно возникающей необходимостью вытеснения инцестуальных фантазий, которыми, опять же с неизбежностью, прирастают «сексуальные» отношения мальчика с матерью. Для гомофобной инфантильности это особенно актуально в связи с тем, что мать, в представлении гомофоба, видит в нем некий сверхценный для себя сексуальный объект.

Гомофоб представляет себя сверхценным для своей матери сексуальным объектом, на этом надо сделать особый акцент. Сразу бросается в глаза некритичность данного представления, с одной стороны, и его устойчивость к критике, с другой.  Данное противоречие разрешается очень просто: все дело в его желательности. Для гомофоба, как впрочем и для любого другого инфантильного невротика, жизненно важно восстановить эмоциональное единство с матерью. Потребность в этом настолько высока, что ребенок становится совершенно неразборчив в средствах. Любая мысль, позволяющая ему отогнать страх быть брошенным матерью, идет в дело.  Мысль о сверхценности своего тела для матери помогает ему решить эту задачу. Напомню: на момент зарождения мысль о сверхценности своего тела для матери не является такой уж абсурдной. В первые годы жизни родители, действительно, что называется “дышат” над своим ребенком. Абсурдной данная мысль становится только после того как в ней появляется сексуальное расширение.

Представление о сверхценности своего тела неизбежно преобразуется в представление о своей сексуальной сверхценности. Дело тут вот в чем. По мере взросления представление о сверхценности своего тела для матери становится все менее критичным, соответственно нарастает внутренняя угроза быть брошенным матерью. Представление о своей сексуальной сверхцености становится, если так можно выразиться “упаковкой”  для представления о сверхценности своего тела, придающей данному представлению более критичный вид, что, в свою очередь, позволяет сохранить его “успокоительный” эффект.

Представление о сверхценности своей сексуальности, как я уже говорил выше, стабилизирует самую сложную психическую проблему гомофоба – овладение матерью. Гомофобу крайне важно быть не просто сексуальным, а именно сексуально сверхценным. Только в этом случае у матери не останется выбора, только сверхценность его сексуальности заставит мать хотеть только его.

Кроме того, существует еще один фактор, заставляющий гомофоба беспрестанно трудиться над критичностью представления о сверхценности своей сексуальности. Для гомофоба крайне важно, чтобы инициатором сексуальных отношений была именно женщина, только в этом случае он становится невиновным в глазах ревнивого отца, избегая тем самым страшной и мучительной смерти.

Целесообразно сказать несколько слов о том, как именно гомофоб делает исходно некритичное представление о своей сексуальной сверхценности устойчивым к критике. Схема стандартная. Любое бредовое представление, к которым безусловно относится и представление о сверхценности своей сексуальности, может пройти через критику принципа реальности только посредством одобрения Другим и только в виде своего символа, который Другой должен правильно считать.

Одно из предназначений Другого в психике человека состоит как раз в том, чтобы поддерживать некритичные, но крайне важные для него представления о себе.  Прототипом Другого всегда является мать, точне – представление ребенка о своей матери. Подробно об этом я писал в другой работе. Акцент на том, что именно мать является прототипом Другого позволяет разрешить парадокс абсолютной устойчивость к критике абсолютно некритичного образа сексуально сверхценного существа. Любая критика представления гомофоба о своей сексуальной сверхценности будет разбиваться о восхищенный взгляд его матери, который, как ему кажется, говорит о его сексуальной сверхценности.

“Восхищенный взгляд матери” – это интерпретация гомофобом отношения матери к себе, в основе которой лежит предустановленный им вывод о своей сексуальной сверхценности. Как предустановленный вывод, сексуальная сверхценность будет считана гомофобом из любого, даже разочарованного взгляда матери. Мне не раз приходилось говорить своим анализантам примерно следующее: “Почему Вы так уверены, что мать жаждет добраться до вашего члена? Может быть она носится с вами, потому что ей по-матерински жалко Вас, а не потому, что Вы такой “сексуальный приз”. Вполне возможно, что ее материнское сердце разрывается при виде вашего худого и болезненного тела. А может быть ее мучает чувство вины или разочарования?”.

Характерно, что для поддержания представления о своей сексуальной сверхценности присутствие матери для гомофоба совершенно необязательно, достаточно того, что восторженная оценка его сексуальности была, а следовательно – потенциально возможна. С обретением данной возможности любой благожелательный, и даже не благожелательный, женский, и даже не женский, взгляд будет напоминать гомофобу о “восхищенном взгляде матери”, стабилизируя тем самым его абсурдное по сути, представление о своей сексуальной сверхценности.

Целесообразно напомнить еще об одном механизме стабилизации некритичного представления о себе. В работе “Закономерности…” я делал акцент на том, что любой невротический образ надет на “тело” акцентированного представления о своей априорной социальной исключительности. Это непременное условие существования любого невротического образа. Будучи на “теле” акцентированного представления о своей априорной социальной исключительности даже самый абсурдный невротический образ получает статус легитимного. По-житейски это очень понятный тезис: каких экстравагантностей не простишь настоящему аристократу или признанному гению. Дали, например, искренне считал, что все производимое им является для масс сверхценным продуктом; говорят, он даже дерьмо свое умудрялся продавать. Важно, конечно, не то, что продавал, а то, что покупали.

Представление о своей сексуальной сверхценности не является исключением из правила: как и любой другой невротический образ, он “надет” на акцентированное представление о своей априорной социальной исключительности. И как в любом другом случае, акцентированное представление о своей априорной социальной исключительности легитимизирует представление о сексуальной сверхценности. Хотя, объективно - это конечно и чушь, но на первый взгляд, не так уж абсурдно выглядит утверждение, что у избранного и фалос должен быть какой-то особенный.

Особым фактором, определяющим абсолютную устойчивость к критике абсолютно некритичного представления гомофоба о своей сексуальной сверхценности является то, что и легитимизация образа априорно исключительного социального существа и легитимизация акцентированного представления о своей сексуальной сверхценности идут из одного и того же источника: “восторженные глаза” матери выдают право на существование обоим бредовым представлениям, каждое из которых делает фалос гомофоба “божественным”.

Особенностью “сексуальных” отношений гомофоба с матерью является их очевидность для сына. Гомофобу легко увидеть соблазнение в отношении матери к себе. Его мать совершает если не все, то почти все ошибки, о которых я говорил в работе “Профилактика психических расстройств подросткового возраста (пособие для родителей)”. И хотя это именно ошибки, о реальном соблазнении, в подавляющем большинстве случаев, речь не идет, ребенку сложно отделаться от мысли, что мать хочет с ним секса.

В отношениях гомофоба с матерью мы наблюдаем взаимную индукцию двух бредовых представлений: мать неосознанно проецирует на сына образ своего идеального мужчины, сын, также неосознанно, проецирует на мать образ своей идеальной женщины. В результате взаимной индукции получается “сладкая парочка”, каждый участник которой вынужден бороться с возможностью возникновения инцестуального возбуждения. Гомосексуальные фантазии являются как раз средством этой борьбы, а гомосексуальный страхи ее следствием.

Как я уже не раз говорил, - гомосексуальность – есть экстремальная форма вытеснения возможности инцеста. Когда инцест становится наваждением ребенок непроизвольно(!) переключает свое либидо на гомосексуальный объект. Как наиболее удаленный в ассоциативном ряду от образа матери, гомосексуальный объект прекрасно справляется с функцией вытеснения инцестуальных фантазий. Во время психоанализа этот момент хорошо виден: как только анализант натыкается на сексуальное расширение в своих отношениях с матерью у него тут же возникают гомосексуальные страхи.

Проблема гомосексуальных страхов появляется главным образом потому, что “сексуальный” аспект отношений с матерью вытеснен гомофобом. В вытесненном состоянии сексуальные отношения с матерью кажутся гораздо более привлекательными нежели они могут быть на самом деле. Но самое главное не в этом. Вытеснение сексуального аспекта отношений с матерью лишает гомофоба возможности добраться до базовых проблем эдипова комплекса, образующих контекст данных отношений.

NB. Все перечисляемые в данном разделе факторы характерны и для гея с той только разницей, что у гея это уже не акценты, а психотические образования в острой стадии. Если, например, у «сомневающегося» гомофоба акцентированное представление о своей априорной социальной исключительности не может пробиться в сознание через принцип реальности иначе как в виде скромной претензии с множеством оговорок, сомнений и отступлений, то гей заявляет о своей избранности, как о неком совершенно очевидном факте не подлежащему никакому сомнению и обсуждению. Фактически, сознание гомофоба, особенно «сомневающегося», погружено в состояние собственной мужской ничтожности, тогда как гей наслаждается созерцанием собственной исключительности на фоне господствующего «быдла».

Раз уж возникла тема сходства психики гомофоба и гея необходимо сказать несколько слов и о принципиальном различии этих двух психических конституций. Принципиальных отличий, как минимум, два: Любовь к матери у гея вытеснена. Он дистанцируется от матери вполне сознательно и также сознательно не испытывает к матери никаких чувств помимо негативных. Гомофоб, напротив – крайне привязан к матери. Любовь к матери у гомофоба гипертрофирована, ее образ идеализирован. В отличии от гея, который акцентировано не мужчина в отношениях с матерью, гомофоб позиционирует себя как мужчина своей матери, ее надежа и опора. Вторым принципиальным отличием является отношение к гомосексуализму. Гомофоб готов на крайние меры, только бы не стать геем; а гей готов на крайние меры, только бы быть геем. Гомофоб не хочет быть геем и всячески борется с потенциальным источником гомосексуального возбуждения в себе. Гей, напротив – держится за свою гомосексуальность из последних сил.

Третий фактор. «Демонизация» образа родного отца.

Я уже неоднократно  говорил, что гомосексуальность – это идеальное разрешение комплекса Эдипа. Если бы не онтологическая интуиция, подсказывающая человеку, что гомосексуализм – это путь в небытие и эстетическая фрустрация от созерцания этого небытия, - количество геев и лесбиянок было бы куда большим.

Можно говорить о следующей закономерности: чем сложнее комплекс Эдипа, чем сложнее молодому человеку вытеснить возможность появления инцестуальных побуждений, тем скорее в его психике появится потенциальный источник гомосексуального возбуждения. Образ гея решает все “эдиповы” проблемы, поэтому он неосознанно притягивает всех тех, кто эти проблемы испытывает. Чем больше испытывает, тем больше притягивает.

Одной из основных черт гомофобного инфантилизма является отсутствие идентифокации со своим родным отцом.

Третьим фактором, определяющим появление потенциального источника гомосексуального возбуждения является необходимость культивирования резко негативного образа отца, как возможности вытеснения инцестуального побуждения. Здесь прослеживается та же закономерность: чем ярче возможность появления инцестуального побуждения, тем сильнее потребность в страхе перед отцом, тем более негативным становится его образ в глазах сына, тем потенциально более привлекательным для него становится средство нивелирования подавляющей агрессии отца. Данное средство содержится в образе гея.

NB. Надо сделать акцент на том, что негативный образ отца далеко не всегда является сознательным. Часто до страха перед отцом добраться невозможно; в подавляющем большинстве случаев он либо бессознательный, либо находится глубоко в подсознании.

Страх перед отцом вытесняется с помощью идеализации его образа. Идеализированный образ отца является сыну безусловным авторитетом, которому он подчиняется не из страха, а как носителю истины. Как носителю истины сын сам делегирует отцу законодательную функцию в отношении собственных действий. Эта модель наиболее характерна для традиционных обществ. В таком обществе сын никогда не сталкивается с необходимостью вытеснения страха перед отцом, потому что даже возможность конфликта с носителем истины (традиций) - глупа, безобразна и аномальна; следовательно - априорно исключена самим принципом реальности.

Отличительной чертой человека с вытесненным страхом перед отцом является подавленное своеволие. Идеал его “Я” находится на месте “сверх-Я”. Чем дальше от сознания находится страх перед отцом, тем более органично человек чувствует себя в роли носителя неких «истинных ценностей», тем с большим энтузиазмом человек переносит свое регламентированное существование.

Третий фактор сам по себе имеет сложную структуру. В нем можно выделить потенциальный источник гомосексуального побуждения и, как минимум, два фактора способствующих актуализации данного потенциала. Первым фактором является – необходимость вытеснения инцестуальных побуждений. Вторым фактором является – переход гомофоба из “родительского аквариума” в среду “доминантного противостояния”.

Потенциальным источником гомосексуального побуждения является инфантильный образ “Послушного отцовской воле априорно исключительного ребенка”.  В данной формуле инфантильного образа две части, и обе они работают на появление в психике ребенка потенциального источника гомосексуального возбуждения. “Априорно исключительный ребенок” с необходимостью расширяется в “избранного”. Понятие “избранного”, в свою очередь, легко становится источником гомосексуального побуждения, об этом я говорил выше. Обсуждаемый третий фактор связан с понятием “послушного отцовской воле”. Даже на уровне простой интуиции ума видно, что понятие “послушный” при определенных условиях может самопроизвольно стечь в понятие “пассивный” с гомосексуальным наполнением.

О формировании образа “Послушного…” я подробно говорил в работе “Закономерности…”. Здесь я напомню только, что данный образ несет на себе большую функциональную нагрузку. Помогая ребенку решить проблемы овладения матерью и неитрализации отцовской агрессии - он становится необходимым для него. Характер необходимости усиливается впоследствии, когда на этот же образ ложиться еще и функция вытеснения возможности образования инцестуальных фантазий. Акцент на необходимом характере отождествления с образом “Послушного…” в контексте обсуждаемой проблемы крайне важен: данную необходимость гомофоб принимает за предрасположенность к роли “послушного”, что в свою очередь прирастает страхом наличия в себе некой латентной гомосексуальности.

Достаточно долго, вплоть до момента возникновения необходимости вытеснения возможности появления в сознании инцестуальных побуждений, образ “Послушного…” является относительно комфортным для ребенка. Это связано не только с тем, что он решает его серьезные проблемы, о чем я говорил выше. Негативный образ отца, которому “подчиняется” ребенок во многом исскуственное образование. На самом деле, отец скорее позитивный персонаж в жизни ребенка, нежели отрицательный герой. Соответственно подчиняться такому “агрессору” совсем не унизительно. В образе “послушного” совершенно отчетливо прослеживается элемент игры или спектакля, который ставит ребенок.

Негативный образ отца возникает естественно: в какой-то момент отец осознается ребенком как противник в борьбе за мать. Но, поддерживается негативный образ отца ребенком искусственно. Очевидно, например, что агрессивный образ отца несет ребенку скрытые девиденты. В представлении сына отец злиться на него потому, что проиграл ему битву за мать. Между отцом и сыном мать выбрала сына, разглядев в нем априорную исключительность. Злость отца воспринимается сыном, как доказательство своей априорной социальной исключительности.

Предчувствуя контекст, сын внутренне улыбается, когда отец срывается на нем без видимой причины. Не смотря на страх перед разворачивающимся действом, сыну приятен спектакль под названием “Заколдованный принц и чудовище”. Он не только греет его самолюбие, но и снимает перманентную проблему потери матери, косвенным образом предопределяя ее будущий выбор. Отец злится от бессилия, предчувствуя свою потенциальную(!) неспособность повлиять на унизительный для себя выбор жены.

По-настоящему, ребенок воюет  с отцом только в сознании и ближайшем подсознании, - там отец - страшный и коварный враг, готовый на всё. Но где-то далеко, на заднем плане, почти в бессознательном, живет у ребенка мысль, что вся эта война идет понарошку, и что, на самом деле, отец его любит, да и он тоже любит отца. Эта мысль придает ребенку уверенность в своих силах и способствует его желанию “воевать”. Доказательством этому служит странная, на первый взгляд, уверенность ребенка, что отец воюет с ним по известным правилам, которые не может нарушить, а если уж и уничтожит его, то только после обнаружения доказательств. Зачем ненавидящему отцу доказательства? Почему он не может уничтожить сына только из ненависти?  Ответ очевиден: потому что на уровне глубокого подсознания ребенок уверен, что вся эта война идет понарошку и, на самом деле, отец никогда не причинит ему настоящего вреда.

NB. Приведу показательный пример. На одной сессии мой анализант, молодой человек с умеренно криминальными наклонностями, с некоторым вызовом утверждал, что в мошенничестве нет ничего зазорного, потому что мошенничество – это заработок “умных и талантливых”, символ их превосходства над “лохами”.  На это я заметил, что его криминальный энтузиазм целиком жиздется на бессознательной уверенности в любви этих самых “лохов”. Он почему-то не предполагает, что “лохи”, а их очевидно абсолютное большинство населения, могут принять закон обязывающий физически уничтожать всех мошенников, как это уже было не раз в истории. На эту мою сентенцию молодой человек рефлекторно выпалил: “Но, это же не по правилам!” После этой сессии образ отца потерял для анализанта однозначно негативный характер и его память отдала несколько вытесненных событий, рисующих отца заботливым и любящим. В частности анализант вспомнил, как защищая мать разбил голову отца граненым стаканом. Причем удар был такой силы, что стакан разлетелся на  куски и анализант сам сильно порезался. Очень характерно, что анализант не придает значение тому, что отец не бросился его убивать, а  сам будучи раненым, повез его в больницу, где потом навещал и ни словом не попрекнул. Строго говоря, это я выспросил анализанта о деталях поведения отца, пытаясь восстановить событие в его максимальной полноте. В сознании анализанта данное событие ограничивалось его “справедливым гневом” и тем, что он сам сильно порезался. На этом примере можно видеть как именно формируется негативный образ. Из всего события человек оставляет только те детали, которые помогут ему протащить через принцип реальности нужный вывод. А детали опровергающие вывод игнорируются, им не придается значение.

Отсутствие отторжения гомофобом образа “Послушного…” тоже можно отчетливо наблюдать в анализе. Внутри психоаналитического процесса гомофоб стремится занять роль послушного исполнителя и прилагает немало усилий, чтобы удержаться на данной позиции. С большим трудом психоаналитику удается донести до него абсурдность происходящего. Причем, на всем протяжении анализа делать это приходится периодически: гомофоб при каждом удобном случае самопроизвольно скатывается в образ “послушного…”. И каждый раз психоаналитику приходится его от туда доставать, и каждый раз с большим трудом. Если бы ни угроза сумасшествия, гомофоб никогда бы не вылез из своего нагретого инфантильного домишки.

Мощный импульс развития негативная составляющая образа отца получает после появления у ребенка потребности в вытеснении инцестуальных побуждений. Страха перед отцом и ощущения собственной малости (недостаточности, незрелости, неготовности быть мужчиной) по отношению к нему, на каком-то этапе оказывается достаточным для исключения самой возможности соития с матерью, а вместе с ним и возможности встречи с инцестуальными побуждениями. Под эту потребность вытеснения ребенок неосознанно(!) подгоняет образ отца и характер своих отношений с ним: в его  представлении отец становится еще более всемогущим, еще более деструктивным и еще более потенциально опасным. Такая “демонизация” образа отца выгодна сыну, и его психика реализует этот бессознательный запрос, превращая его в доказуемую субъективную реальность.

Пока в мире гомофоба есть “всесильный и злобный” отец, готовый покарать его за преступную связь с матерью, он чувствует себя в относительной безопасности: его психика выстраивается таким образом, что соитие с матерью становится невозможным. Если же “всесильный и злобный” отец исчезает, то мальчик оказывается один на один с вожделеющей матерью и возможность запретного соития появляется. Характерно, что анализант не спешит расставаться со своими страхами по отношению к отцу. Даже когда в процессе психоанализа возможные угрозы становятся доступными сознанию и выясняется, что отец давно уже не "всесильный", да и не был никогда таковым, анализант отчаянными интеллектуальными усилиями стремится сохранить возможность бояться.

NB. О том как именно негативный образ отца помогает  ребенку вытеснять возможность встречи с инцестуальными побуждениями я подробно останавливался в работе «Закономерности…». Здесь я тезисно повторю основные моменты.

“Всесильный и злобный” отец – как Цербер у материнской кровати, контролирует все, что там происходит. Наличие "всесильного и злобного" отца помогает ребенку  блокировать саму возможность соития с матерью, а, соответственно и успокоиться по поводу возможности такого соития. "Всесилие" и “злобность” отца становится своеобразным инструментом, помогающим ребенку регулировать "сексуальные" отношения с матерью. Бессознательный диалог сына с матерью звучит примерно так: "Посмотри, - говорит он матери, указывая на отца-цербера, - ты сама видишь, я не могу сейчас выступить против него и стать тебе полноценным мужем. Нужно подождать пока я выросту, и окрепну, а то он убьет нас обоих".

Кроме создания “технической” невозможности соития с матерью резко негативный образ отца помогает гомофобу утилизировать инцестуальное либидо, обильно вырабатывающееся у него с появлением возможности встречи с инцестуальными побуждениями. Утилизация происходит посредством страха. Страх “сжигает” инцестуальное либидо в любых количествах. Оставшись без энергии инцестуальные побуждения (фантазии) теряют свою разрушительную силу. Перед лицом гибели уже не до секса.

Помимо реакции на новый виток демонизации образа отца сама необходимость вытеснения усиливает навязчивость образа “Послушного…”. В новом контексте в образе “Послушного…” акцентируется инфантильная составляющая – “…априорно исключительный ребенок”. Априорная исключительность присутствует, но остается за кадром, а в кадре появляется “ребенок” во всей своей: мужской недоделанности, неуместности и неприспособленности к жизни. Трансформацию образа “Послушного…” ведет потребность вытеснения возможности встречи с инцестом. С этой целью понятие “ребенок” исподволь и незаконно подменяется конгруэнтным понятием “еще не мужчина” и фиксируется в таком положении.

Пока будующий гомофоб находится в образе “Еще не мужчины” возможность инцеста для него оказывается надежно заблокированной; поэтому он охотно идентифицируется с данным образом; благо, что в подростковом возрасте такая идентификация особенно не бросается в глаза. В образе “Еще не мужчины” есть внутренняя логика, определяемая потребностью вытеснения, - это “еще” молодой человек старается превратить в перманентный процесс преодоления некого априорного зазора между ним и мужчиной.

Внутри психоаналитической процедуры данный “зазор” хорошо виден. Видно, что анализант очень старается чувствовать и действовать как “настоящий мужчина”, но не знает как именно они чувствуют и действуют. В его переживаниях по поводу своей мужской несостоятельности легко читается обреченность и внутреннее смирение со своей исходной не-мужской сущностью. Единственное, чего хочет гомофоб – это избежать подозрений в латентной гомосексуальности.

NB. В идеале, конечно гомофоб хочет, чтобы девушка увидела в его мужской несостоятельности проявление потенциальной гениальности и обалдев от выпавшего на ее долю счастья бросилась удовлетворять его сексуальные потребности.

“Демонизация” образа отца при одновременном отказе от мужской составляющей собственного образа – вот потенциал, питающий гомосексуальные страхи. Как говорится “За что боролся, на то и напоролся!”. Хотел быть не-мужчиной – вот и получи в голову вопрос “Если я не мужчина, то кто же я? “ А выбор то не велик.

Еще один “штрих к портрету”. Чтобы представить себе процесс появления гомосексуальных страхов, что называется “в красках”, нужно исходить из того, что гомофоб, как впрочем и любой другой невротик, живет в своем сделанном представлении об окружающем мире, как в реальности. Это означает, что он действительно воспринимает отца как “чудовище”, готового уничтожить его в любой момент, соответствено, ему действительно очень страшно общаться с ним. Для иллюстрации данного тезиса я обычно использую следующую метафору: “В написании своего страшного мира невротик добивается такой правдоподобности, что  реально гибнет в пасти нарисованного им тигра!” В данном случае, гомофоб настолько убедительно рисует себе всемогущество и злобность отца, что ему не остается ничего другого, как заранее признать свое неминуемое поражение в открытой битве с отцом. Враг искусственный, а поражение реальное, и последствия поражения тоже реальные.

Неминуемость поражения и гибели в “мужской” битве с отцом рождает в бессознательном “женский” алгоритм покорения отца. Под “женским алгоритмом” я понимаю подчинение отца безконфликтным способом, то есть посредством: очарования, обольщения, ублажения, развлечения и пр. В момент появления в сознании гомофоба “женского” алгоритма покорения отца сексуальное расширение в нем отсутствует. Обольстить, например, можно интеллектом или креативностью, или элитностью. Сексуальное расширение появляется впоследствии, после перехода из “родительского аквариума” в среду “доминантного противостояния”, когда гомофоб начинает задумываться над своей “не-мужской” сущностью.

NB. Это очень тонкий момент. Появление женского алгоритма взамен мужского связано с самой природой человека, которая есть конечная причина своих действий. Каждый человек с необходимостью является в своем мире (в своем представлении о мире) его хозяином. Это положение изменить невозможно, такова природа человека. В данном случае это означает, что какие бы инфантильные роли не играл гомофоб он будет чувствовать себя хозяином происходящего в мире с необходимостью, даже если для этого ему нужно будет сойти с ума. Делая невозможной реализацию “мужского” алгоритма контроля над оцом гомофоб с необходимостью должен будет задействовать другой алгоритм контроля. К слову сказать, “женский” алгоритм контроля не единственная альтернатива в этом случае. Одно из предназначений церкви состоит как раз в предоставлении человеку эффективного алгоритма контроля за происходящим в его мире даже при условии его тотальной подчиненности и социально-юридической ничтожности.

Демонизация образа отца работает на появление в сознании гомофоба потенциального источника гомосексуального возбуждения не только через «женский» алгоритм борьбы. Эта же позиция «неизбежно проигравшего в «мужском» противостоянии с отцом» актуализирует у будущего гомофоба акцентированное представление о своей априорной социальной исключительности. Одной из многочисленных функций данного акцента является как раз стабилизация переживания своей конечной причинности в условии тотального проигрыша. К моменту начала «демонизации» отца представление о своей априорной социальной исключительности уже давно и активно акцентировано молодым человеком. С началом «демонизации» происходит именно его актуализация: данное представление поднимается, если не в сознание, то, как минимум, на уровень самого ближайшего подсознания.

Возможно, что сила «демонизации» прямо пропорциональна силе акцента на своей априорной социальной исключительности: чем сильнее потенциальный гомофоб убежден в своей исключительности, тем более «демонический» образ своего отца он может себе позволить. О механизме влияния акцентированного представления о своей априорной социальной исключительности на появление в сознании потенциального источника гомосексуального возбуждения я говорил выше.

Отказ потенциального гомофоба от мужской составляющей своего образа определяется действием аж трех факторов: невозможностью «мужского» противостояния с отцом, блокированием сексуального предложения матери и желанием быть некой априорно исключительной социальной единицей. Такое давление делает отказ, если не предопределенным, то прогнозируемым.

Добровольный отказ от мужской составляющей собственного образа при одновременном появлении в подсознании «женского» алгоритма борьбы с отцом готовит почву для появления у потенциального гомофоба сомнений в своей сексуальной «нормальности». Потенциальный источник гомосексульного побуждения родится не из сомнений, а из невозможности их опровергнуть. Здесь потенциального гомофоба подстерегает настоящая опасность.

Важным моментом для понимания связи между негативным образом отца и потенциальным источником гомосексуального побуждения является необходимость данного образа и его искусственность.

Как я уже говорил выше, и образ “Послушного…”, и негативный образ отца - необходимы гомофобу, поэтому он искусственно культивирует данные конструкты. Можно сказать, что спектакль под названием “Заколдованный принц и чудовище”, с гомофобом в главной роли, должен длиться перманентно, и при любых условиях. Роль “послушного” безусловно обременяет гомофоба, но вне данной роли он рискует получить гораздо более серьезную проблему. Роль “послушного” для гомофоба – как доспехи для рыцаря во время битвы: они, конечно и натирают и тяжелы, и опорожняться приходится под себя, но без них – смерть. Как я уже говорил выше, пока роль “чудовища” в спектакле “Заколдованный принц и чудовище” играет отец, роль “Послушного” не только не особо беспокоит самолюбие гомофоба, но и приносит ему скрытые девиденты.

NB. Здесь нужно сделать крайне важный акцент: в образе “Послушного отцовской воле априорно исключительного ребенка” обе составные части - неразделимы. Послушание всегда сопровождается переживанием своей априорной социальной исключительности. Вторая часть уравновешивает первую, снимая фрустрацию от послушания отцу, именно, отцу. Когда место отца в структуре сверх-Я занимает некий “социальный отец”(преподаватель, начальник, командир, «хозяин камеры», милиционер, врач, государство и прочие мужские фигуры, ассоциирующиеся с отцом) ситуация становится сложнее.

Отец, наряду с матерью, изначально занимает в психике ребенка место “обслуги”, поэтому роль “Послушного…” не сильно унижает потенциального гомофоба, соответственно и не требует особого выпячивания своей априорной социальной исключительности. Помимо всего прочего, родительское самолюбие не так болезненно реагирует на унижение, исходящее от своего послушного отпрыска в образе “априорно исключительного социального существа”. Родители, часто, сами неосознанно, а иногда и осознанно, делегируют своему ребенку роль “априорно исключительного…”. Другое дело, “социальный отец”. Он и обслуживать “сына” не собирается, и на его априорное превосходство над собой реагирует гораздо более нервно.

Серьезная проблема, приводящая к обострению гомосексуальных страхов появляется после выхода гомофоба из среды “родительского аквариума” в среду “доминантного противостояния”, когда на отцовское место “чудовища” искусственным образом может встать действительно больной человек с патологическим желанием власти. Ключевое здесь слово - “может”. Гомосексуальные страхи обостряются, когда в воображении появляется только возможность замещения отца подобным типом на месте сверх-Я.

Обсуждаемая проблема проявляется наиболее артикулировано, когда гомофоб начинает представлять свое нахождение в тюремной камере или в любом другом закрытом пространстве, в котором существует гипотетическая возможность быть изнасилованным по приказу некого «хозяина». При попадании в такую ситуацию обе части образа «Послушного отцовской воле априорно исключительного ребенка» начинают работать против гомофоба. Послушание может быть расценено «отцом», как проявление гомосексуальной натуры с соответствующими выводами. А демонстрация «отцу» своего априорного превосходства над ним чревата «опущением» с пьедестала.

Проблема становится совсем непроходимой, когда «априорная социальная исключительность» молодого человека структурирована переживанием своей сексуальной сверхценности, а это как раз случай гомофоба. Гомофоб с ужасом предчувствует, что неизбежный конфликт с «отцом» он будет непроизвольно вести по «женскому» сценарию и последствия не заставят себя долго ждать. Одним словом, как гомофоб ни крутит в голове конфликт с «отцом» в замкнутом пространстве, все у него заканчивается насильственной гомосексуальной жизнью. А тут еще материнский голос твердит из подсознания: «Только вернись из этого ада живой и здоровый!». Как я уже говорил выше, гомофобу не так то просто противопоставить себя геям; по этой причине, насильственное получение статуса гея не воспринимается им как абсолютное зло, что, в свою очередь, подпитыает его гомосексуальные страхи.

“Демонизация” отца и появление в сознании гофоба потенциального источника гомосексуального возбуждения связаны еще и через образ “идеального” отца.

Представление о возможности существования “идеальных родителей” появляется в психике человека в следствии его противопоставления своим настоящим родителям. Причиной такого противопоставления является потребность в легитимизации невротического образа. Представление о возможности существования “идеального отца” возникает как возможность легитимизации акцента на своей априорной социальной исключительности.

Как я уже не раз говорил, любой невротический образ “одет” на акцентированное представление о своей априорной социальной исключительности. Данный акцент нежизнеспособен по своей сути: для позитивно предсказуемого существавания в мире, которому человек противопоставлен в качестве исключительного, требуется некая опекающая инстанция “высшей” природы, то есть – одной природы с “априорно исключительным” человеком. В противном случае, он неминуемо гибнет в  априорно чуждом и также априорно непонятном ему мире.

Допущение возможности существования “идеальных родителей” можно без труда обнаружить у любого невротика, то есть, по сути, у любого человека. Это и “Бог-отец”, и “царь-батюшка”и “Родина-мать”; здесь же следует вспомнить о всевозможных “гуру” и о том, кто гарантирует права человека в обмен на послушание и воспитанность, и прочие “высшие силы”. Данное допущение лежит в основе бреда “незаконно рожденности”, бреда “подмены младенца”. О распространенности данного бреда говорит количество и популярность сериалов, в которых он или она после долгих мытарств находят наконец своих настоящих родителей, конечно же благородных и богатых.

Надо сказать, что иногда представлдение об “идеальном родителе” проецируется на фигуру настоящего родителя. В этом случае мы сталкиваемся с навязчивой идеализацией образа родителя. Во время психоанализа навязчивость такой идеализации хорошо видна: когда анализант понимает, что психоаналитик не разделяет его восторженное отношение к своему уникальному (гениальному…божественному) отцу (матери), его сопротивление взлетает до небес. Такой вариант представления об “идеальном родителе” наиболее устойчив, когда в качестве объекта для проекции выступает какой-нибудь далекий предок. Недостаток информации всегда благотворен для идеализации, в этом случае критике совсем тяжело.

Допущение возможности существования “идеального  родителя” делает акцент на своей априорной социальной исключительности более критичным. У невротика всегда существует потребность разрешения противоречия между очевидностью своей потенциальной гениальности и отсутствием  какого-либо вменяемого продукта, рожденного данным потенциалом. Данное противоречие получает сложно критикуемое разрешение в допущении возможности других условий становления и развития этого самого потенциала. “Если бы у меня был другой отец”, - иступленно твердит “избранный”.

Есть еще, по крайней мере один фактор, обуславливающий появление у гомофоба представления об “идеальном отце”. Речь идет все о той же потребности “демонизации” образа родного отца.  Формирование негативного образа отца, как и любого другого относительного конструкта, требует фона. Без фона формирование относительного конструкта технически невозможно. Плохой отец является таковым только относительно некого хорошего отца; в противном случае он может быть даже вполне себе и ничего, даже если у него запои и он переодически несет чушь. На фоне идеального отца любой реальный отец, то есть – любой отец, у которого есть хоть какие-то недостатки, смотрится “уродом” или “придурком”. Гомофоб мечтает об идеальном отце и завидует сверстникам, которым “повезло”, не для того, чтобы встретить этого самого идеального отца и упасть к нему в долгожданные объятья. К возможности этой встрече он относится весьма настороженно, о чем я скажу выше. Главное предназначение всех этих мечтаний на тему “Мой настоящий папа найди меня скорей, я уже давно ищу тебя!” в том, чтобы гнобить и ненавидеть своего родного отца.

Говоря о влиянии мечты гомофоба об “идеальном отце”, на появлении у него в сознании потенциального источника гомосексуального возбуждения уместно, опять же, вспомнить поговорку “За что боролся, на то и напоролся”. Отношения с “идеальным отцом”, антитезой отношениям с родным отцом, в мечтах гомофоба видятся совершенно безконфликтными, лишенными каких-либо амбиций. В представлении гомофоба его “идеальный отец” скорее служит ему, чем руководит им. И оказывается, что на этот идеальный образ идеально ложаться, как пассивные, так и активные гомосексуальные фантазии.

В пассивной гомосексуальной позиции по отношению к “идеальному отцу” для гомофоба пропадает элемент унизительности. “Послушание” из образа “Послушного отцовской воле априорно исключительного ребенка” в применении к “идеальному отцу” легко получает гомосексуальное расширение, которому гомофобу нечего противопоставить, ни один аргумент “против” не работает. Активные гомосексуальные фантазии также легко проецируются на образ безконфликтного отца, служащего своему сыну.

Кроме того, есть еще один фактор увеличивающий сексуальную притягательность образа “идеального отца” для гомофоба. В силу того, что “идеальный отец” очень напоминает мать, он занимает в психике гомофоба место разрешенного инцестуального объекта. Соответственно, именно через фантазии секса с “идеальным отцом” устремляется на свободу инцестуальное либидо.

Четвертый фактор. Блокирование естественного канала реализации либидо.

Одной из основных причин появления в сознании человека темы латентной гомосексуальности является блокирование им естественного канала реализации либидо. Логика тут вполне понятная: если блокирован естественный канал реализации либидо появляется потребность в альтернативных каналах. Несублимированное либидо должно быть как-то реализовано. Гомосексуальный канал является, как раз, одной из таких альтернатив, и, как я покажу ниже – самой предпочтительной для гомофоба.

В данном случае, под «естественным каналом» подразумеваются сексуальные взаимоотношения, базирующиеся на психофизиологическом механизме продолжения рода. Такие отношения, разумеется, могут быть только между мужчиной и женщиной в репродуктивном возрасте. В этом случае, механизм сексуального возбуждения и сексуального удовлетворения предзадан природой - подкорковый рефлекс, ничего выдумывать не надо, все работает само. Вне механизма продолжения рода сексуальность является избыточной, то есть, обусловленной болезненным состоянием психики.  Причем, чем более сексуальность отклоняется от репродуктивной схемы, тем более она избыточна и тем более сильным «лекарством», призванным снять некую психическую проблему, она является.

NB. Здесь нужно сделать следующий акцент: говоря о сексе как о лекарстве, я не говорю, что секс это плохо. Секс, как и любое другое лекарство, может быть плохим, если используя его, проживешь с меньшим комфортом, нежели без него. Плохой секс – это секс, который образует губительные для его участников артефакты.

Психической проблемой, заставляющей гомофоба блокировать естественный канал реализации либидо, является уже знакомый нам комплекс Эдипа. "Женившись" на матери ребенок решает проблему конкуренции с отцом и некоторое время, до наступления пубертата, наслаждается тем, что мать снова только его; но, когда приходит время полового созревания, у него возникают неожиданные проблемы. Место женщины оказывается уже занятым материнской фигурой и либидо, которое начинает вырабатываться у юноши с избытком, поначалу устремляется именно к материнской фигуре. Мать превращается в сексуальный объект и юноша с необходимостью приобретает инцестуальный опыт. В большинстве случае, этот опыт состоит в переживании возможности инцеста. Иногда, правда, юноша окунается и в инцестуальные фантазии.

Особенностью гомофобного инфантилизма является зацикленность гомофоба на сексуальных отношениях с матерью, об этом я писал выше. Нельзя сказать, что гомофоб сознательно стремиться к инцесту, но и отпустить возможность инцеста гомофоб тоже не хочет. Правильнее было бы сказать, что гомофоб заигрывает с возможностью инцеста, примеривается к нему.

В инцесте гомофоба привлекает не секс как таковой, секса с матерью гомофоб как раз не хочет. О факторах, делающих инцест привлекательным для невротика, я говорил в соответствующей статье. Здесь я хотел бы акцентировать внимание только на двух факторах, делающих возможность инцеста привлекательной для гомофоба. Оба этих фактора отражают особенность именно гомофобного инфантилизма.

Первым фактором является восстановление эмоциональной связи с матерью. Вторым фактором является потребность в компенсации подчиненного положения по отношению к отцу. Данный фактор у гомофоба особенно выражен в следствии “демонизации” им образа отца. Возможность инцеста неожиданно становится возможностью эффективного противостояния “демонизированному” образу отца. “Да, я боюсь тебя и поэтому подчиняюсь тебе, но ты в моей власти, потому что я в любой момент могу увести у тебя твою женщину и посмеяться над твоим мужским бессилием”,  - примерно такой, свернутый в точку, текст  помогает гомофобу пережить свое ничтожество перед могуществом “демонизированного” отца.

Зацикленность гомофоба на инцесте не дает ему возможности сформировать разрешенный гетеросексуальный объект. Даже в инфантильной “блондинке”, которая делает все возможное для противопоставления себя образу “женщины-матери”, гомофобу мерещится мать, а значит и смерть от рук разъяренного отца. На секс с женщиной гомофоб идет как на амбразуру, - какая уж тут потенция.

В результате зацикленности гомофоба на инцесте его либидо оказывается запертым: ни один гетеросексуальный объект не может избавить его от страха перед сексом, а значит стать – разрешенным. Ни один гетеросексуальный не может, а гомосексуальный может, - поэтому запертое либидо рефлекторно устремляется к гомосексуальному объекту. С гомосексуальной потенцией у гомофоба оказывается все нормально, к его совершенному ужасу, конечно.

Блокирование естественного канала реализации либидо делает гомофоба крайне неуверенным в общении с противоположным полом, что, конечно же, требует от него определенной оценки. Он должен как-то объяснить себе свою неуверенность, скованность, а часто и страх перед общением с женщиной. Неприятные вопросы вызывает у него и слабое гетеросексуальное, с одной стороны, и сильное гомосексуальное возбуждение, с другой. Нелегкие вопросы! Предположение о присутствии латентной как кажется гомофобу объясняет все его беды.

 

3. Факторы, мешающие человеку бороться со своими гомосексуальными страхами.

- Настороженное отношение окружающих. Не всегда, но достаточно часто страх обнаружить в себе скрытую гомосексуальную натуру подогреваются специфическим отношением окружающих. Наблюдая неуверенность человека при построении им сексуальных отношений с противоположным полом, первое, что приходит в голову его: друзьям, товарищам, родным и близким – это предположение о его латентной гомосексуальности. Особенно часто такое предположение прихоит в голову девушкам, наблюдающим сексуальную неуверенность гомофоба во всех ее деталях и нюансах, в том числе и физиологических.

Подобные предположения и подозрения, равно как сочувствие и сострадание окружающих значительно осложняют гомофобу жизнь. Вобще говоря, гомофобы, особенно мужчины  - достаточно мнительные люди; все им кажется, что они недостаточно мужественны; все то им кажется, что они слишком женствены. Ну и, разумеется, им кажется, что все наблюдают их перманентную борьбу со своей природной «женственностью» и оценивают ее соответствующе.  Гомофобу и так тяжело отогнать от себя мысль о своей скрытой голубой природе, а тут еще окружающие так и наровят намекнуть, что все эти подозрения совсем не безпочвены.

- Устойчивость гомосексуальных образов. Неспособность человека эффективно противостоять наплыву гомосексуальных образов является одним их факторов, придающих устойчивость предположению наличия у себя скрытой гомосексуальной натуры.

Гомофоба пугают не столько сами гомосексуальные образы, периодически атакующие его не весть откуда, сколько их устойчивый и самопроизвольный характер. Устойчивость и самопроизвольность возникновения неприемлемого душевного материала является общей проблемой самоидентификации невротика вообще и гомофоба в частности. Причиной является корреляция с представлением о собственной природе. По этой логике все, что появляется в голове самопроизвольно и, что само из головы не уходит является проявлением природы, а то, что требует для своего существования собственных перманентных усилий воспринимается как искусственное, а значит – неестественное, в противоположность тому – естественному.

Данная логика, конечно, ущербна. Проявлением собственной природы логичнее было бы считать причину направляющую человека на борьбу с разрушающими его переживаниями, а не источник разрушительных переживаний. Почему, собственно, человек должен принимать за свою природу неприемлемое для себя переживание, даже если это оргазм, после которого жить не хочется.

Конечно, определенная логика в появлении гомосексуальных образов в голове есть, собственно, этой логике и посвящена эта статья. Если человек не может отвязаться от гомосексуальных образов, то значит - с его психикой что-то не так, и ее надо подлечить. Но, это, пожалуй, и все выводы, которые должен сделать человек столкнувшись с проблемой своей скрытой гомосексуальной предрасположенности. Бессилие, испытываемое человеком перед наплывом гомосексуальных образов, есть только следствие его неправильных действий и ничего больше. Подобное бессилие перед болезнью испытывает любой, кто не знает, что нужно делать.

 

4. Причина гомосексуальных страхов

Причиной своих гомосексуальных страхов является сам гомофоб. Никаких других причин, кроме его самого в мире человека не существует. Все описанные выше факторы способствуют только появлению в сознании гомофоба потенциального источника гомосексуального возбуждения, но санкцию на страх стать геем выдает он себе сам.

Что, по существу, представляет собой страх гомофоба стать геем? Страх стать геем – это страх перед собственным выбором, - минуя решение гомофоба этот выбор не может состояться. Кто же может заставить гомофоба принять решение стать геем, кроме него самого? Никто! Чего же тогда бояться? Вроде бы ответ очевиден – гомофоб боится самого себя. И у этого ответа даже есть убедительные основания:

Как я уже говорил выше – гомофобия это заболевание шизоидного круга, а отличительной чертой всех шизоидов является стремление к подчинению своей чувственности интеллекту. В нормальном случае чувственная сфера доминирует над интеллектуальной: она ориентирует человека в социальном пространстве, расставляет приоритеты и определяет цель, а интеллект только решает задачи, поставленные перед ним чувствами. У шизоида все наоборот. “Чувства должны быть умными”, “Чувства должны быть правильными”, “Чувства должны подчиняться разуму”, - таковы лозунги, под которыми шизоид движется к шизофрении. Неадекватность примата интеллекта над чувственностью хорошо видна, как раз, на примере гомосексуальных страхов.

Именно интеллект загоняет человека в гомосексуальные страхи: анализируя структуру своей сексуальности гомофоб вынужден констатировать, что он гей. Ему, конечно не хочется – чувства против, но вывод напрашивается сам собой. Интеллект говорит гомофобу, что он гей и, что он должен это признать. Гомофоб в ужасе от этого вывода, но интеллект неумолим: “Все говорит о том, что ты гей. Признай это, будь ты, наконец, мужчиной!”.  Гомофоб мог бы опереться на свое простое эстетическое неприятие гомосексуализма, но его чувства, будучи подавленными интеллектом, атрофировались, он не смог бы разобраться в своей чувственной сфере даже если бы хотел. Проблема же в том, что гомофоб не хочет разбираться в своей чувственной сфере, - это унизительно для него. Он сознательно, а значит – целенаправлено всю жизнь подавлял свою чувственность, созидая в себе некого “английского аристократа”. Гомофоб не хочет отказываться от роли “интеллектуала”, эта роль возвышает его, делает “избранным”, и он будет держаться за свои умствования до последнего.

В этом свете, понятно почему гомофоб боится самого себя. Он сам когда-то принял решение на интеллектуальное доминирование и не может отказаться от него даже тогда, когда инстникт самосохранения вопиет об опасности. Отказ от примата интеллекта означает для него отказ от собственной “избранности”, что, опять же, равносильно гибели. Именно в этом ужас его положения. Когда интеллект привел гомофоба к необходимости выбрать для себя гомосексуальную жизнь, а значит – позорную смерть, гомофоб в согласии с собой должен сделать “правильный” выбор, если он конечно не “тварь дрожащая, и право имеет”.

В свете представленного рассуждения подавленность гомофоба перспективой стать геем кажется объективно обоснованной, но не все так просто. Страх – это не самодавлеющее состояние; страх – это ориентировочная реакция, помогающая человеку увидеть опасность. Страх не является причиной действий человека: как конечная причина своих действий, человек может действовать в соответствии со своим решением несмотря на парализующий его страх. В данном случае, ничто не мешает гомофобу исследовать опасность, исходящую от образа гея, и выработать посильные средства борьбы, но он отказывается от поиска средств противодействия в пользу страха. Мотивировка отказа от исследования своих гомосексуальных побуждений очень характерная: “А вдруг я переживу гомосексуальный оргазм, тогда мне точно нужно будет становиться геем”, - говорит гомофоб. Гомосексуальный оргазм видится гомофобу решающим доказательством для интеллекта, которому он должен будет подчиниться.

Этот замкнутый круг не является таковым. Психоанализ ясно показывается, что гомофобия,  как и любые другие фобии, культивируется инфантильным невротиком искусственно. Цель у всех фобий одна – вытеснение инцестуальных побуждений. Инцестуальное возбуждение – это для гомофоба настоящая опасность, а гомосексуальное возбуждение – это что-то вроде хорошего фильма ужасов: страшно конечно, но по большому счету – совсем безопасно. Другое дело, что гомофоб не знает как прекратить просмотр “ужастика”, поэтому паникует.

В процессе психоанализа функция вытеснения, лежащая на гомосексуальных страхах, хорошо видна: в анализе она является в качестве специфического  сопротивления. В обойме сопротивлений у гомофоба есть несколько вариантов блокирования анализа, один из них – страх обнаружить в себе неопровержимые доказательства гомосексуальной предрасположенности. Как только анализант натыкается на возможность инцестуального расширения своих отношений с женщинами, он тут же начинает блокировать анализ. Не всегда он задействует страх гомосексуальности. Иногда он впадает в инфантилизм; иногда он пытается вывести аналитика на агрессию; иногда придумывает еще что-нибудь, благо возможностей заблокировать анализ предостаточно. Но, когда ничего не работает, а заблокировать психоанализ надо - гомофоб выдвигает проблему “Боюсь стать геем”.

Когда психоанализ набирает обороты и большинство сопротивлений анализанта становятся неэффективными можно наблюдать четкую закономерность появления темы “Боюсь стать геем”. Данная тема всегда всплывает после того, как анализант зачерпнет из бессознательного инцестуального возбуждения. Часто это происходит в течении одной сессии, что особенно показательно. Так, например, рассказывает анализант о своем странном гетесексуальном опыте и вдруг понимает, что общается с девушкой как с матерью. Как только анализант осознает это, он тут же меняет тему и заявляет проблему “Боюсь стать геем”. Бывают еще более показательные случаи.

Так, например, на одной из сессий анализант рассказывает, что во время секса с женой он неожиданно перевозбудился и почему-то испугался, что он скрытый гей. Казалось бы, как можно найти в себе гомосексуальные мотивы во время сильнейшего гетеросексуального возбуждения? Оказалось, что во время секса жена неожиданно для анализанта проассоциировалось у него с матерью, отчего он перевозбудился и испытал сильный оргазм. Испугавшись перспективы быть захваченным инцестуальным возбуждеием анализант включил свой самый эффективный механизм защиты. Изящество ситуации заключается в том, что к моменту возникновения данного эпизода анализант уже более трех лет имел успешный гетеросексуальный опыт и не вспоминал о своих гомосексуальных страхах… и тут откуда ни возьмись - “Боюсь, что я гей”.  Характерно также и то, что после того как анализант осознал, что спрятался в проблему латентной гомосексуальности от проблемы своей инцестуальной заряженности, проблема латентной гомосексуальности опять исчезла из анализа.

5. Лечение гомосексуальных страхов

Лечением гомосексуальных страхов занимается только психоанализ, точнее новое направление классического психоанализа, которое представляю пока только я. Психоаналитики, психоаналитические психотерапевты и психиатры, исповедующие фрейдовскую теорию, могут предложить страдающему от гомосексуальных страхов только помощь в принятии своей “гомосексуальной натуры”.  Из фрейдовской теории ничего другого не вытекает, а кроме меня и Фрейда по этой теме вообще больше никто и никогда не высказывался.

Психоанализ эффективен в лечении гомосексуальных страхов. Длительность психоанализа зависит от множества факторов и может составить от нескольких месяцев до нескольких лет. О структуре психоаналитического процесса и порядке прохождения психоанализа можно узнать на соответствующих страничках сайта («Технология психоанализа (пособие для анализанта)», «Порядок начала психоанализа», «Психоаналитический договор»)

 

Ссылки по теме "Гомосексуальные страхи":


Реально ли вылечить гомофобию, заменив одну бессознательную структуру на другую, такую же бессознательную структуру (страничка обновлена 30 июля 2011г.).

Мне хочется затронуть тему влечения нормального гетеросексуального мужчины к порнографии транссексуа.

У меня есть проблема гомосексуальных страхов, так я ее сформулировал, прочитав вашу страничку «Гомофобия и гомосексуальные страхи». Я много анализировал свои страхи и навязчивости сам, кое-что я почерпнул из вашей статьи...

Развитие вопроса "Может ли нормальный мужчина возбудиться от гомосексуальной порнографии?". (страничка обновлена 30 декабря 2010г)

Меня преследуют гомосексуальные страхи.

Может ли у нормального мужчины возникнуть возбуждение на гомосексуальную порнографию?

Если мужчине снятся гомосексуальные сны, хотя по жизни он "натурал", значит ли это, что он скрытый гомосексуалист?

Особенности психоанализа гея

Гомосексуальность (в качестве справки)




Г