Содержание:
Бессознательные факторы, обуславливающие появление гомосексуальных навязчивостей.
- Нарциссизм матери
- Поиск «идеального отца»
- Кормящий фаллос «идеального отца»
- Бессубъектный характер образа «идеального отца»
- Предрасположенность к сексуальным преступлениям
- Поиск своих божественных гениталий у Другого
- Потребность в гомосексуальном канале для реализации инцестуального либидо
- Переизбыток инцестуального либидо
- «Женский» способ овладения «злым» отцом
Подсознательные факторы, обуславливающие появление гомосексуальных навязчивостей.
- Нарциссизм
- Парадокс «Импотентного Бога»
- «Юридический» фактор

Бессознательные факторы, обуславливающие появление гомосексуальных навязчивостей.

Психика гомофоба конгруэнтна психики гея – то, чему гомофоб противостоит похоже на то, с чем гей себя ассоциирует. Бессознательные факторы, обуславливающие появление гомосексуальных побуждений, как у гомофоба, так и у гея примерно одинаковы. Отличие состоит в степени их интенсивности – у гея они более выражены.
К бессознательным факторам можно отнести «инцестуальный эпизод» и все составляющие его подсознательные подструктуры, в том числе: специфические отношения с матерью и такие же специфические отношения с отцом.
Все, что я написал о матери гея (в работе «Гомосексуальность – открытая форма парафренного бреда») справедливо и для матери гомофоба, но, опять же, с оговоркой, что у матери гея все проблемные моменты выражены в гораздо большей степени. Мать гомофоба: в меньшей степени нарциссична, в меньшей степени сексуальна в общении с сыном (сексуальная сверхценность присутствует, но в более критичной форме). Установка «Мой сын особенный (не мужик)» тоже присутствует, но, как бы, с юмором, как бы, не серьезно.
Все эти акцент я сделал, чтобы не переписывать уже написанное.
Нарциссизм матери. Основным бессознательным фактором, обуславливающим появление гомосексуальных навязчивостей, является нарциссизм матери. Чем данный фактор сильнее (чем сильнее мать завернута на свою априорную социальную исключительность, чем менее она способна к эмоциональному контакту со своим ребенком), тем сильнее первичная детская психотравма, тем сильнее у ребенка потребность в овладении матерью, тем более простой, надежный, а главное, доступный на тот момент способ овладения он использует (принимает за основной). А самым простым и доступным младенцу способом овладения является прямая идентификация - для овладения нарциссичной матерью ребенок вынужден стать ею в своем представлении, то есть, идентифицироваться с «женщиной» (ставлю в кавычки, потому что речь в данном случае идет о представлении ребенка об объекте идентификации). Впоследствии человек никогда не поймет правильно (на то фактор и бессознательный) почему ему для успокоения требуется побыть «женщиной», почему в образе «женщины» ему спокойно и безопасно. Единственно, что ему придет в голову – это то, что он «на самом деле» женщина (это в самом худшем варианте), или гей, ну, или латентный гей (это, понятно, самый простой случай). Последний вариант имеет к теме возникновения гомосексуальных навязчивостей непосредственное отношение.
Поиск «идеального отца». Нарциссизм матери имеет отношение к еще одному бессознательному фактору, обуславливающему появление гомосексуальных навязчивостей - я имею ввиду появление в подсознании ребенка представления о присутствующем в мире «идеальном отце».
В работе «Закономерности формирования и функционирования «Я» субъекта» я подробно останавливался на закономерности формирования человеком представления о матери, об отличии «матери» (искомого представления) от матери (женщине его родившей), о том, что «мать» представляет собой некий пазл, собираемый человеком из всего, на что он может спроецировать образ любящего и заботящегося о нем существа.
Здесь важно отметить следующую закономерность: чем менее соответствует мать искомому представлению ребенка о «матери» (чем родная мать более нарциссична), тем менее критичным он становится при составлении пазла «мать», тем более иррациональным (нежизнеспособным), в результате, оказывается его «мать». Как я уже упомянул, у гомофоба, в отличии от гея, мать не патологически нарциссична, но все же достаточно нарциссична для того, чтобы он начал искать «мать» в отце.
В процессе превращения отца в «мать» (идеальную мать) перед ребенком возникает сложное противоречие, а именно: для контроля за инцестуальным возбуждением отец нужен ребенку злым и потенциально крайне опасным (подробнее об этом я скажу ниже), а для формирования пазла «мать» отец должен быть любящим и заботливым. Разрешается данное противоречие следующим образом: отец «любящий» остается базовым представлением (сформировать «мать» является приоритетной задачей), и уже на основании данной базы формируется представление о «злом» отце (с любящим отцом воевать безопасно и почти комфортно). Проблема же в том, что для вытеснения инцестуального возбуждения «злой» отец должен стать реальностью – ребенок должен его реально бояться. «Злой» отец должен стать реальностью, значит, он ею станет, а «любящий» отец с этой же целью должен исчезнуть в подсознании. Если «любящий» отец не исчезнет, «злой» отец не получится, бояться отца будет невозможно, дорога в спальню матери станет проходимой (инцестуальные фантазии получат статус реализуемых), что недопустимо.
Исчезновение «любящего» отца представляет собой процесс перемещения данного представления в подсознание. Чем более нарциссична мать, чем более она сексуальна по отношению к сыну, тем более «злым» должен стать отец, тем глубже в подсознание должен опуститься «любящий» отец. В результате, ребенок остается один на один со «злым» отцом («злой» отец для ребенка абсолютная реальность); но при этом ребенок знает, что где-то у него есть любящий его отец, соответственно, и он начинает неосознанно искать этого отца.
К появлению гомосексуальных навязчивостей имеет отношение то, что «любящий» отец зашит в подсознании человека, как «идеальная мать» (основа пазла «мать»).
Проблема появления гомосексуальных навязчивостей уходит корнями в провальный «инцестуальный эпизод» (о «инцестуальном эпизоде» можно прочитать в одноименной работе). Напомню, что «инцестуальный эпизод» является выигрышным для ребенка, когда ему удается «продать» свое тело матери, в качестве бесценного «сексуального» объекта. В этом случае ребенок получает надежный механизм восстановления контроля за «уходящей» матерью (подробнее в работе «Первичная детская психотравма…»). Так вот, проблема в том, что «инцестуальный эпизод» чаще всего оказывается для ребенка провальным. Ребенку не только не удается получить от матери подтверждения сверхценности своих гениталий (своего тела) для нее, он еще оказывается вынужденным признать сверхценность ее гениталий для себя и ничтожность своих гениталий вообще. В случае провального «инцестуального эпизода» мать навязывает своему ребенку себя в качестве объекта обожания (сексуальной сверхценности). При всем при том, «инцестуальный эпизод» не может быть провальным, в работе «Инцестуальный эпизод» я делаю на этом акцент.
Если бы ребенку не удалось никому «продать» свое тело, как сверхценный «сексуальный» объект, то он вновь оказался бы в ситуации первичной детской психотравмы, и, вероятнее всего, погиб бы в ужасе небытия, но, как всегда в этих случаях, на выручку приходит воображение. Именно в воображении ребенка появляется вытесненная им в подсознание фигура «любящего» отца, она то и занимает место «идеальной» матери, то есть, матери, которая за его бесценные гениталии (с расширением «бесценное тело») отдала бы все на свете.
NB. Строго говоря, вытесненное в подсознание содержание порождает идею о возможности самое себя, а потом, уже из идеи, рождается мечта (представление о данной возможности).
Проблема, соответственно, в том, что «идеальная» мать является мужчиной. Гомосексуальные навязчивости у человека появляются в том числе и из-за того, что ценителем «сексуальной» (ставлю в кавычки потому, что «инцестуальный эпизод» не имеет прямого отношения к сексу) сверхценности его тела является мужская фигура.
Кормящий фаллос «идеального отца». Нарциссизм матери имеет отношение к еще одному бессознательному фактору, обуславливающему появление гомосексуальных навязчивостей – я имею ввиду подсознательная трансформация кормящей груди матери в фаллос «идеального отца».
Материнская грудь, всегда готовая к кормлению своего ребенка, является основным символом «матери» (идеальной матери) - символом устойчивости и предсказуемости окружающего мира. Будучи субъектом, человек является априорным хозяином своего мира (окружающего его мира), соответственно, он должен обладать «кормящей материнской грудью» с необходимостью, следовательно, он ею будет обладать с необходимостью, даже если родная мать окажется никудышней «матерью». В этом смысле, фаллос «идеального» отца может в подсознании ребенка вполне себе заместить «пустую» грудь нарциссической матери, после того как образ «идеального отца» станет на место реальной матери (в том же подсознании).
В подсознании у нас нет ни морали, ни правил, ни запретов, критика, исходящая из принципа реальности там тоже, не работает. Решение проблем в подсознании движимо только законом энтропии (без учета фактора субъектности Другого), поэтому замещение «кормящей материнской груди» на фаллос «идеального отца» происходит совершенно естественно и органично; а какая разница у кого и что сосать, если унижение невозможно (потому что кругом бессубъектные персонажи), главное, овладеть потенциальным источником материнской заботы и любви, а там можно уже ни о чем не беспокоиться.
Задача, поставленная человеком своему подсознанию (обретение «кормящей материнской груди»), нерешаема, так как, по сути, представляет собой одно из базовых противоречий существования человека в мире (подробнее в работе «Закономерности формирования и функционирования…»), а именно противоречие между тем, что искомая человеком «мать» (утроба) с необходимостью должна быть бессубъектна, и тем, что реальная мать с необходимостью обладает субъектностью. Нерешаемость данного противоречия обретает человека на вечный поиск «материнской груди», а значит, подсознание всегда будет предлагать ему альтернативу, в том числе и фаллос «идеального отца». Надо сказать, что в общественном сознании данная альтернатива присутствует совершенно легитимно и почти желательно, но в символическом виде – в виде категорического требования быть послушным закону (отцовскому закону). В награду, «отец» гарантирует человеку (своему ребенку) некое безбедное и статусное существование (такой подсознательный концепт лежит в основе инфантилизма) – превращение его мира в бессубъектную утробу. Но, проблема, как я уже сказал выше, нерешаема (бессубъектного мира быть не может), это оставляет человека неудовлетворенным символическим вариантом решения и, опять же неосознанно, заставляет примериваться к буквальному овладению фаллосом «идеального отца». Вариант буквального овладения сулит решение противоречия, но, разумеется, опять обманет – решения нет, есть только поиск решения, а это и есть развитие (совершенствование).
В контексте проблемы навязчивости гомосексуальных побуждений нас интересует настойчивость нашего подсознания, предлагающего в качестве решения проблемы «пустой» материнской груди вариант замены ее на фаллос некого «идеального отца». Данную настойчивость гомофоб воспринимает, как проявление своей извращенной сексуальной натуры, побуждающей его к оральному удовлетворению мужчины и сулящей ему при этом некое особенное сексуальное удовольствие. Хуже всего, конечно, что человек ищет, но не находит в себе рефлекторного отторжения данного побуждения, которое, на первый взгляд, кажется ему сексуальным (гомосексуальным), хотя, строго говоря, к сексу оно не имеет никакого отношения. Кроме того, человек не имеет технической возможности разобраться в причинах и логике творящегося с ним кошмара, что может быть еще хуже, чем отсутствие рефлекторного отторжения гомосексуальных побуждений.
Бессубъектный характер образа «идеального отца». Еще одним бессознательным фактором, который имеет прямое отношение к появлению гомосексуальных навязчивостей, является бессубъектность фигуры «любящего» отца («идеальной» матери). В представлении ребенка мать и отец являются бессубъектными персонажами (утробой своего рода), тем более, это верно по отношению к «идеальной» матери и «любящему» отцу. Бессубъектность в данном случае означает отсутствие даже возможности конфликта амбиций. По причине бессубъектности «любящего» отца («идеальной» матери) он, по определению, не имеет даже возможности к унижению своего «любимого сына», а это в свою очередь означает, что на искомого ребенком мужчину (фигуру для проекции образа «идеальной» матери) беспрепятственно ложатся пассивные гомосексуальные фантазии. Занимая в отношениях с таким «отцом» роль сексуального «пассива», пусть только и в своем воображении, человек не чувствует никакого унижения. Позитив от долгожданного обретения восторженного ценителя своего «сексуально» сверхценного тела («идеальной» матери) у человека остается, а негатив не возникает. Я думаю, что именно отсутствие рефлекторного отторжения пассивных гомосексуальных фантазий является одним из основных факторов, обуславливающие появления гомосексуальных навязчивостей, а соответственно и гомосексуальных страхов.

Говоря о бессознательных факторах, обуславливающих появление гомосексуальных навязчивостей, следует еще раз упомянуть «инцестуальный эпизод». Бессознательным является не столько сам «инцестуальный эпизод», у большинства людей он находится в подсознании, сколько его расширения. На появление гомосексуальных навязчивостей самое большое влияние оказывает провальный «инцестуальный эпизод», об этом я уже сказал несколько слов выше. В этом случае, представление о сверхценности собственных гениталий (собственного тела), и так далекое от реальности, вытесняется и превращается в бред своей сексуальной сверхценности (сверхценности собственных гениталий). Вытеснение сверхценности своих гениталий приводит к появлению у человека идеи о возможности таковых, о возможности существования божественных гениталий (без кавычек) в реальности, но не у него, у него их быть не может. Эта идея находится в ближайшем подсознании. В сознании же появляется амбивалентная установка: человек, с одной стороны, сверх критически относится к своим гениталиям, а, с другой стороны, идеализирует гениталии другого. Свои гениталии воспринимаются как ничтожные (то, что Фрейд назвал комплексом «кастрации»), тогда как чужие гениталии воспринимаются, как потенциально божественные. В психотическом варианте человек вообще отказывается признавать наличие у себя гениталий сколько-нибудь достойных внимания, при этом ищет свои божественные гениталии у других мужчин, ориентируясь при этом на эстетическую привлекательность последних (у красивых и гениталии должны быть божественные), ищет своего «красавчика» у красавчиков.
Кроме того, из «инцестуального эпизода» ребенок выходит «инцестником» (с расширением «сексуальный преступник (герой)»), обо всем этом подробнее в работе «инцестуальный эпизод». В данном случае важно, что «инцестуальный эпизод» является вытесненным содержанием (для человека его как будто нет) – человек предчувствует, что каким-то образом предрасположен к сексуальным перверсиям, что, это каким-то образом важно для него, а каким образом не понимает. Когда возникает гомосексуальное побуждение этот фактор (предрасположенность к совершению сексуальных преступлений) исподволь начинает побуждать человека испытать себя в качестве сексуального «героя». Главное, что человеку страшно отказаться от роли «героя». Данный отказ означал бы для него неспособность пойти на соблазнение родителя противоположного пола («инцестуальный эпизод»), что, в свою очередь, было бы равносильно потере контроля за «уходящей» матерью и возвращению в ситуацию тотального бессилия (первичная детская психотравма), поэтому так страшно не быть сексуальным «героем». Но, повторюсь, о подоплеке своих гомосексуальных навязчивостей человек ничего не знает и знать не может. Он может только рефлексировать данные навязчивости и предполагать (с ужасом, конечно), что это все потому, что он латентный гей.
К бессознательным факторам, обуславливающих появление гомосексуальных навязчивостей, можно отнести потребность в гомосексуальном канале для утилизации инцестуального либидо (специфическая сексуальная энергия, вырабатывающаяся возбуждением на инцестуальный стимул). К факторам, обуславливающим появление и актуализацию инцестуальных фантазий, а, соответственно, и появление инцестуального либидо, можно отнести, во-первых, «инцестуальный эпизод», и, во-вторых, давление фигуры «злого» отца на самолюбие ребенка. Какой из этих факторов более важен для образования инцестуального либидо сказать сложно.
Из «инцестуального эпизода» ребенок выходит «инцестником» (состоящим с родителем противоположного пола в полоролевых отношениях) об этом я уже упоминал выше. Этот фактор может быть более или менее акцентированным. В более акцентированном варианте инцестуальные фантазии используются человеком в процессе мастурбации для повышения силы возбуждения и усиления оргазма (инцестуальные фантазии в сознании или почти в сознании (в предсознании)). Но нас в контексте проблемы появления гомосексуальных навязчивостей интересует, как раз, менее акцентированный вариант, когда человек всеми силами пытается вытеснить инцестуальные фантазии как можно дальше в подсознание (живет так, как будто их нет). В этом случае, инцестуальное либидо все равно вырабатывается (хоть и в подсознании, но инцестуальные фантазии есть, а значит, есть и предпосылка для появления инцестуального возбуждения), но сбросить его надо так, чтобы инцестуальные фантазии остались вытесненными (как бы отсутствующими). По-простому говоря, для сброса инцестуального либидо гомофобу нужно с кем-то заниматься сексом как с мамой (в мужском варианте), но, чтобы никто не заподозрил его в стремлении к инцесту. Проблему идеально решает именно гомосексуальный вариант: видя, как геи занимаются сексом никому и в голову не придет, что они «трахают» своих матерей. В силу внеморальности и экономичности психики, она навязывает человеку именно гомосексуальный вариант решения проблемы (если убрать из игры экзистенцию, то это, действительно, будет самый короткий путь (с экзистенцией – самый длинный)). Гомофоб воспринимает появление у себя гомосексуальных побуждений, как проявление своей скрытой гомосексуальной натуры, что, конечно же, не прибавляет ему радости в жизни. Ниже я еще вернусь к данному фактору.
Теперь о давлении «злого» отца (для девочек, «злой» матери). О логике превращения отца в «злого» я скажу несколько слов ниже, здесь достаточно констатировать, что в какой-то момент мальчик оказывается успешным соперником потенциально очень опасного родителя (противоположного пола). Чтобы не быть уничтоженным, а такая перспектива реально мерещится ребенку, он вынужден стать «послушным родительской воле априорно исключительным социальным существом» (подробно об этом в работе «Закономерности формирования и функционирования…»). Данное позиционирование снимает угрозу, но ставит самолюбие ребенка в крайне уязвимое положение: чем более злым (властным, агрессивным) оказывается «злой» отец, тем более унизительным для ребенка становится его роль «послушного родительской воле…». Здесь весьма кстати для мальчика оказывается «сексуальная» связь с матерью (для девочки, соответственно, «сексуальная» связь с отцом) – первопричина конфликта с отцом. Подсознательное представление о себе как об успешном сопернике, а об отце, как о побежденном им «быдло-неудачнике» помогает ребенку несколько утешить свое страдающее самолюбие. Но, это же спасительное представление порождает проблему гомосексуальных навязчивостей. «Сексуальная» связь с матерью легко становится в подсознании ребенка (в подсознании не действует критика «принципа реальности») сексуальной связью. Причем, чем сильнее отец «трахает» самолюбие сына, тем сильнее он «любит» его женщину (свою мать) в своем подсознании. Отсюда, и переизбыток инцестуального либидо, и проблема его безопасной утилизации. Как я уже сказал выше, самым безопасным каналом утилизации инцестуального либидо оказывается гомосексуальный канал, отсюда и гомосексуальные навязчивости.
Из «демонизации» образа отца рождается еще один фактор, обуславливающий появление гомосексуальных навязчивостей. О потребности в «демонизации» образа отца я скажу ниже, здесь достаточно ограничится констатацией, что «демонизация» мальчику удается, его отец получается у него действительно злой и всесильный. «Злой» отец является прекрасным средством вытеснения инцестуальных побуждений, для чего, собственно, он и создавался, но оказывается крайне сложным объектом для овладения – реализации основной субъективной интенции.
NB. Напомню, что человек является априорным хозяином своего мира (мира, в котором он субъект), соответственно, все объекты его мира, включая и отца, должны контролироваться им. В силу того, что человек именно априорный хозяин, все объекты его мира должны быть подконтрольны ему с необходимостью, а это значит, что человек каким-то образом является всемогущим (обладающим априорной возможностью контроля за всеми объектами своего мира), и это действительно так, в своем воображении человек действительно царь-и-бог. Контроль за объектом в воображении является вынужденной мерой (принцип реальности фиксирует воображаемый контроль как «вынужденный», то есть, выдает ему пониженный статус по сравнению с реальным контролем за объектом), поэтому человек стремится к реальному контролю, но это не всегда получается (точнее, это всегда не получается до конца, а иногда и до середины). Когда контроль не получается в реальности человек его достраивает в своем воображении; сколько не получается, столько и достраивает (очень часто, достраивает почти все) ощущение контроля должно быть с необходимостью. При возникновении проблемы, главное для человека - это знать, что надо делать; в крайнем случае, знать как и кому молиться.
Реальный контроль над «злым» отцом (овладение им) невозможен, поэтому он целиком переходит в область воображения ребенка, туда, где он может творить миры по своему усмотрению и быть кем хочет в тех мирах. В воображении проблема решается просто: там можно стать супер-героем, а можно обаятельным созданием, оба варианта подходят для овладения «злым» отцом – его можно победить супер-силой (мечом-кладенцом), а можно покорить искушением какого-то невероятного «сексуального» наслаждения – наслаждения от обладания сверхценным телом своего ребенка (это расширение крайне важно).
В воображение подсознательные содержания прорываются легче, чем в сознание, там критики принципа реальности может и не быть (если в подсознании критика принципа реальности не действует, то в своем воображении человек ее может не включать), поэтому представление о сверхценности своего тела для матери (подробнее в работе «Первичная детская психотравма…») легко становится средством овладения родителем, пусть и «злым».
Угроза, исходящая от «злого» отца настолько серьезна, а проблема овладения им настолько велика, что разницу между «злой» матерью (первичную детскую психотравму продуцирует именно «злая» мать) и «злым» отцом подсознание ребенка легко игнорирует и задействует для его покорения уже испытанное средство – средство, сделавшее из «злой» матери «добрую», а именно, сверхценность собственно тела. В свете, того, что за «злым» отцом ребенку всегда мерещится «добрый» (идеальный) отец (фактор, о котором я говорил выше), эта путаница, тем более ожидаема и даже необходима.
Важный нюанс состоит в том, что к моменту возникновения потребности в овладении «злым» отцом «сверхценность собственного тела» уже приняла вид «сверхценности собственных гениталий (сексуальной сверхценности)» (о логике данного преобразования в работе «Первичная детская психотравма…»). Поэтому подсознание при столкновении человека с необходимостью овладения «злым» отцом, или злым «отцом», подсовывает ему именно возможность соблазнения отца («отца»), покорения его, перспективой получения некого божественного удовольствия от обладания его божественными гениталиями (в подсознании все без кавычек). Такое движение своего подсознания человек может осознать только как превращение в «женщину».
Здесь же примешивается еще один бессознательный фактор, а именно, то, что первые идентификации (к слову сказать, крайне устойчивые) у всех людей – это идентификации с матерью, а мать легко спутать с женщиной, особенно, если спутать уже очень хочется, «невротик» (человек с психическими проблемами) – это, часто, именно такой случай.
Таким образом, рассматриваемый бессознательный фактор, обуславливающий появление у человека гомосексуальных навязчивостей, состоит как бы из двух дополняющих и усиливающих друг друга факторов: первым из которых выступает необходимость овладения «злым» отцом, вторым, первичные идентификации с матерью. Оба фактора обуславливают появление в предсознании гомофоба «женского» (ставлю в кавычки, потому что, строго говоря, к женщине это не имеет прямого отношения) варианта овладения мужчиной (проекция образа «злого» отца на мужскую фигуру «отцовского» типа для человека вне психоанализа, как правило, не очевидна), то есть, его сексуальное соблазнение.
Проблема, конечно же, в том, что: во-первых, этот вариант устойчив, во-вторых, притягателен - сулит нечто вроде освобождения (победа без борьбы) от страха смерти, и, в-третьих, появляется из собственного подсознания. Как тут ни подумать, что все эти гомосексуальные побуждения – проявление своей извращенной сексуальной природы. Отсюда и гомосексуальные навязчивости.

Подсознательные факторы, обуславливающие появление гомосексуальных навязчивостей.
Подсознательные содержания, в отличии от бессознательных, при наличии на то желания человека, могут быть им осознаны («теоретически» их можно увидеть в качестве объекта), даже если эти содержания бредовые. При наличии большой желательности человек способен сделать на некоторое время жизнеспособными даже бредовые содержания своего подсознания, как говорится: «Что у пьяного на языке, то у трезвого на уме». В данном случае «пьяными» являются гомосексуалисты, а «трезвыми» гомофобы – то, о чем гей говорит, то у гомофоба блокировано критикой принципа реальности в подсознании. Гомофоб противопоставляет себя тому, с чем гей себя ассоциирует, но содержание одно и тоже.
Более подробно о нижеперечисленных факторах можно прочитать в работе «Гомосексуальность – открытая форма парафренного бреда».
Нарциссизм. Представление о своей априорной социальной исключительности у гомофоба вытеснено в подсознание. В сознании нарочито присутствует образ «обычного» человека, часто, образ «мужика» (агрессивная форма гомофобии – это, как раз, развитие образа «мужика», доведение его, так сказать, до крайности). Образ «принца» (априорно исключительного социального существа) у гомофоба находится в подсознании. Причем, на сколько я могу судить, он может находиться на разной глубине подсознания. Чем глубже в подсознании находится «принц», тем в более символическом виде он является в сознании, и наоборот, чем ближе он к сознанию, тем менее символическим оказывается его явление, тем буквальнее человек позиционирует себя в качестве «принца». Гомосексуальные навязчивости тем сильнее, чем ближе к сознанию оказывается образ априорно исключительного социального существа.
NB. О нарциссизме отдельной работы я еще не делал, она впереди, кое что на эту тему я писал в работе «Атрибуты субъективности», там этому понятию посвящена глава «Патологическая форма реализации человеком собственной значимости».
Здесь нужно сделать акцент (в своих работах я его уже делал неоднократно) на патологичности представления о своей априорной социальной исключительности. Каждый человек обладает субъектностью (по сути, полноценной божественностью), поэтому никакой такой априорной социальной исключительности быть не может по определению. Как можно быть априорно исключительным богом среди богов? Как можно глядя на бога увидеть «быдло»? Все это риторические вопросы, ответ очевиден – никак. Представление о своей априорной социальной исключительности вспомогательная психическая структура, на ней лежит огромная функциональная нагрузка, в первую очередь, конечно, функция овладения «уходящей» матерью, поэтому она крайне устойчива. При этом данное представление абсолютно нежизнеспособно (относительную жизнеспособность ему придает критика принципа реальности, транслирующая априорное тождество всех людей), если человек его культивирует (если он культивирует только его, а онтологической предчувствие тождества всех людей глушит), то он, с необходимостью, сходит с ума – культивирование представления о своей априорной социальной исключительности – это начало сползания в шизофрению.
Чем на меньшей глубине подсознания находится «принц» гомофоба, тем сильнее у него идентификация с образом гея. Ниже я скажу несколько слов о беспрепятственности проекции гомофобом собственного идеала на образ гея (совершенно неожиданно для гомофоба гей оказывается человеком из его мечты о прекрасном («аристократическом») мире и прекрасном («аристократическом») себе). Здесь надо сделать акцент на следующей зависимости: чем ближе к сознанию вытесненный образ «принца», тем легче и сильнее проекция этого идеала на образ настоящего «принца» - гея, тем более родным кажется гей гомофобу. Соответственно, более очевидными и правильными кажутся гомофобу «гомосексуальные» истины, в первую очередь, конечно, представление о своей априорной социальной исключительности (божественности) – основа нарциссизма. Причем, очевидность и безусловность «гомосексуальных» истин обусловлена именно тем, что они находятся в подсознании, вне зоны действия критики принципа реальности, там они кажутся именно «божественными» истинами. Этот акцент важен потому, что, интуитивно принимая представление о собственной «божественности» за истину, гомофоб попадает в логику данного представления, а главный посыл этой логики в том, что если ты и в самом деле Бог, то у тебя не должно быть никаких ограничений, в том числе и моральных, тем более, перед «быдлом», особенно, когда дело касается наслаждений.
Апогей проблемы сосредоточен в предложении попробовать(!) гомосексуальный оргазм в качестве некого «фрукта» в саду наслаждений. Если человек еще не сошел с ума окончательно (гомосексуализм – это, напомню, стабилизированная шизофрения), то он интуитивно предчувствует, что этот разовый опыт может оказаться «смертельным», как говорится: «Раз попробовал, и на всю жизнь урод», - есть, конечно, и более грубая форма этого выражения. Но осознать данную интуицию, присвоить ее, гомофобу мешает, как раз, подсознательная установка на свою априорную социальную исключительность. Она делает его «принцем», а окружающих людей, соответственно, «обычными» (бессубъектными), а значит исключает возможность их значимой агрессии, а следовательно, и необходимость ориентироваться на нее при формировании цели своей деятельности, особенно, если цель кажется наслаждением.
Сложно преступному оргазму сказать: «Нет», - особенно сложно, когда осуждающие не говорят, а «лают» (для «принца» окружающие люди бессубъектны, они не говорят, а именно «лают»; он очень гордится этой своей галлюцинацией (без кавычек), принимая ее за проявление собственной «божественности»). «Принц» у гомофоба вытеснен в подсознание, поэтому отношение к преступному оргазму у него амбивалентное: «принц» из подсознания говорит ему: «Попробуй, может быть это твое, может быть ты наконец обретешь себя, по крайней мере, ты ничего не потеряешь!», а принцип реальности (у гомофоба, в отличии от гея, он еще слышим) тихо вопиет: «Это твоя социальная смерть, не вздумай даже прикасаться!». Данная амбивалентность, конечно же, позитивна – она говорит о том, что человек еще не сошел с ума (проблема находится еще в стадии невроза), но, одновременно, она крайне мучительна: будучи навязчивым, голос «принца» кажется голосом собственной природы, которая неожиданно для гомофоба оказывается гомосексуальной.
Еще одним «нарциссическим» фактором, обуславливающим появление гомосексуальных навязчивостей, является фрустрация, вызванная неспособностью контролировать свое сексуальное возбуждение. Проблема, в сухом остатке, сосредоточена в формуле «Нарцисс всегда идет за своей эрекцией», даже если «нарцисс» вытеснен в подсознание.
Представление о своей априорной социальной исключительности нежизнеспособно именно потому, что является бредом. В частности, бредом является представление о своей сексуальной сверхценности, являющееся основой нарциссизма (чем бы нарцисс не любовался, глядя на себя, он, в конечном итоге, всегда любуется своими «божественными» гениталиями). Оно, с одной стороны, крайне устойчиво, но с другой стороны, абсолютно некритично в силу наличия непреодолимого внутреннего противоречия между абсолютной функциональностью «божественных» гениталий, которая должна быть, по определению, и отсутствием таковой в реальности, и тоже с необходимостью.
Это противоречие почти не видно у женщин, в силу того что их гениталии представляют собой пассивный «вход» (как я писал ранее, женщина, в отличии от мужчины, всегда может имитировать и возбуждение, и оргазм), и совсем не видно у детей по причине отсутствия испытания на функциональность, но с наступлением периода активной сексуальной жизни оно является у мужчины, что называется, по полной программе. Для любого мужчины потеря эректильной функциональности - крайне болезненное испытание, для нарцисса же оно вообще непереносимо. Отсутствие эрекции разрушает его «божественный» образ, без которого он, ни много ни мало, лишается матери (по его представлению «обычный» ребенок ей не нужен, только божественный), и попадает в ситуацию, названную мною в одноименной работе «первичной детской психотравмой».












Для «принца» все просто

«Нарцисс» идет за своей эрекцией


11. Запретные и запрещенные побуждения.
Запрещенные побуждения – это побуждения, запрещенные человеку его идеалом «Я».
На первый взгляд, кажется, что запрет идет от «Сверх-Я», но на самом деле это не так. Я много раз говорил, что «злой отец» — это деланная структура, образ «отца» формируется под нужный идеал-Я, а не наоборот. Идеал-Я формируется под требования матери в нем есть запретное (не запрещенное, а запретное) «инцестуальное» расширение, вот для его контроля и создается образ отца (сверх-Я)
Стремление походить на свой идеал заставляет человека работать над своей душевной жизнью исключая из нее побуждения, доказывающие несоответствие его природы природе идеала. Именно данные побуждения являются запрещенными. Выбор человеком идеала «Я» обусловлен требованиями матери к нему, точнее, его пониманием данных требований. Запрещенное побуждение, в отличии от запретного, является осознанной структурой.
Запретное побуждение - побуждение, практическое воплощение которого дестабилизирует предусловие существования человека в мире в качестве конечной причины своих действий, что, соответственно, значительно осложняет реализацию его конечной причинности в мире.
Запретное побуждение – это всегда побуждение к удовольствию (понятие «удовольствие» я уже раскрыл в соответствующем разделе).
Запретные побуждения возникают из представления человека об удовольствии, на этом надо сделать отдельный акцент.
NB. Непосредственное переживание удовольствия, реальное переживание, никогда не бывает запретным. Реальное удовольствие – это всегда переживание человеком реализации своей конечной причинности. Данное переживание, по определению, созидает человека, усиливая в нем человека. А вот представление об удовольствии может быть запретным, так как, порождается представлением(!) человека о возможности реализации своей причинности.
Все дело в том, что в представлении человека о реальности субъектностью обладает только он сам, все остальные участники представляемого им действа субъектностью не обладают, а это, на самом деле, не так.
Самым известным примером иллюстрирующим разницу между действием человека в своем представлении и его же действием в реальности являются муки Родиона Раскольникова. В представлении Раскольникова убийство мерзкой старухи процентщицы было возможно. Представляя себе это убийство Раскольников только предчувствовал разрушительный потенциал данного действа, но не ощущал его в полной мере. Когда же он в реальности зарубил старуху и ее сестру, он ощутил весь разрушительный потенциал убийства другого человека в полной мере, по словам Достоевского, «попал в руки Бога живого». В представлении Раскольникова старуха не была человеком, а в реальности была, в этом все дело. В своем представлении, осмелясь перешагнуть через страх перед убийством, Раскольников становился как Наполеон, присоединялся к когорте «право имеющих», то есть, по сути, получал доступ к возможности беспрепятственной реализации своей конечной причинности, точнее, своего представления о данной реализации. В реальности все оказалось не так как представлялось: оказалось, что убийство другого человека каким-то образом делает невозможным и собственную жизнь. Представленная схема точно передает суть проблемы запретного действия. В представлении запретное действие возможно, а в реальности нет; в представлении запретное действие возвышает, а в реальности уничтожает. В силу того, что человек общается с объектной реальностью только посредством представления о ней, разрушительный потенциал запретного действия является человеку предчувствием катастрофы.
Возьмем другой пример запретного побуждения. Девушке кажется, что она обладает сексуальной сверхценностью. Ей кажется, что вся роскошь мира упадет к ее ногам как только она осмелится допустить мужчин до своего бесценного тела. Побуждение заработать себе на безбедную старость сексуальными услугами сводит ее с ума. Принцип реальности останавливает ее, но ей кажется, что испытываемый ею страх перед элитной проституцией, обязательно элитной, говорит о ее слабости и ничтожности. Вот, дескать, Эми Лайон (Amy Lyon) не боялась ничего и стала леди Гамильтон, а она с такими же задатками останется нищей и никому не нужной старой холостячкой. В процессе психоанализа становится очевидна и бессознательная установка на сверхценность собственных гениталий и то, что эта установка зиждется на отцовской любви и восхищении. Представляя себе свой грандиозные сексуальный успех у мужчины она бессознательно переносит на него образ любящего отца.
Акцент надо сделать на том, что, образ ее отца, также как и всякое представление человека о другом человеке, лишен субъектности, и таким образом, не соответствует реальности. Именно в ее представлении отец является: и любящим, и вожделеющим, и обожающим и щедрым, в реальности все конечно не так. По анализу видно, что ее отец в действительности крайне эгоцентричный человек, к тому же, порядочная скряга. Но ей реальный отец не нужен, поэтому представление об отце никак не корректируется принципом реальности. Для того, чтобы протащить через принцип реальности свою сексуальную сверхценность отец должен быть любящим, вожделеющим, обожающим и щедрым, - значит он будет таким; вся противоречащая этому запросу информация будет отсеяна.
Бессознательный, а следовательно, неконтролируемый, отцовский перенос на мужчину, покупающего ее сексуальность, делает его восторженным, щедрым и любящим. Главное, что благодаря отцовскому переносу торговля сексуальными услугами должна возвышать ее над остальной серой массой женщин, на которых, соответственно, распространялся материнский перенос. В реальности, конечно же, происходит все наоборот: женского тела на рынке сексуальных услуг полно и стоит оно совсем не так дорого, к тому же, быстро изнашивается.  Пользующий проститутку далеко не папа и совершенно не собирается носится с ее самооценкой. Ни на какие элитные сексуальные услуги она претендовать не может, потому что, если убрать из кадра восторженные глаза отца, то ее бесценное тело оказывается далеко не идеальным. Чрезмерная худоба, которая по ее бессознательному сценарию, должна говорить окружающим об ее элитности и инакости, не говорит ровным счетом ничего. Одним словом, в представлении все будет замечательно, а в реальности неминуема катастрофа, которая, к слову сказать, с Эми Лайон и случилась. Принцип реальности, предчувствуя, что кроме унижения она не получит ничего, оказывается правым, а страх освоения древнейшей профессии вполне обоснованным. Осталось только повторить, что привлекательность любого запретного побуждения порождается представлением человека об удовольствии, а запрет на него накладывает принцип реальности, предчувствующий, как несовпадение представления и реальности, так и его фатальные последствия.
Запретным побуждение делает природа человека. Это ее голос, он же голос принципа реальности, человек слышит как запрет на то или иное действие. Страх перед совершением запретного действия является не страхом перед наказанием, которое будет неминуемо наложено некой всесильной родительской фигурой, а страхом самоуничтожения.
В силу того, что человек по своей природе является именно конечной причиной своих действий у него есть потенциальная возможность совершать действия направленные против себя самого, но для этого он должен предварительно сойти с ума.
Реализующий запретные побуждения действует как «Бог», в его представлении, разумеется. Запретное побуждение проистекает из образа действующей причины мира, с которым человек себя идентифицирует; из его представления о желаниях, которые потенциально может испытывать управляющий миром.
Примерами запретного побуждения могут служить: побуждение к оскорблению ребенка, побуждение к убийству человека, побуждение к унижению человека, гомосексуальные побуждения, побуждение к инцесту и пр.
Даже простое наблюдение за людьми, практикующими запретные побуждения, покажет, что все они сознательно противопоставляют себя окружающему социуму в качестве «избранных». Кем избранных, куда избранных и для чего избранных в большинстве случаев не уточняется, но по анализу контекста становится очевидно, что говоря о своей избранности человек акцентирует внимание на априорном отличии своей природы от природы «серой» массы остальных людей. По мнению «избранного» его природа имеет божественное происхождение, некоторые из «избранных» открыто провозглашают себя Богами. О психическом здоровье этих "Богов" гадать не приходится. Очевидно, что сумасшествие предшествует решению человека о том, что он избранный (инакий, Бог) и должен жить не так как обычные люди. Способность к реализации запретных побуждений выдается такими людьми за символ своей божественной природы. Характерно, что понятие божественности здесь имеет не абсолютный, а относительных характер – «божественный», значит не такой как окружающая «серая масса».
Логика у всех запретных побуждений одинаковая, все они являются патологической формой своеволия (конечной причинности)человека. Реализующий противоестественные сексуальные фантазии или поедающий фекалии не так абсурден, как может показаться на первый взгляд. Совершение аномальных, для большинства людей, поступков, для человека их совершающих, является символом его победы над запрещающим, в роли которого выступает подавляющее его сверх-Я. Демонстрируя свое пренебрежение к любым запретам и табу человек как бы говорит окружающим, что запрещающий (за всеми запретами ему мерещится запрещающий) является для него пустым местом. Переступая через запрет человек совершает символическое уничтожение запрещающего.
Казалось бы, что может быть патологичного  в том, что человек борется за свою абсолютную свободу? Патология состоит в том, что конфликт со сверх-Я вытеснен в бессознательное и принцип реальности не может подойти к нему критически. С кем человек борется? За что он борется? Какова история и суть конфликта? Все эти законные вопросы остаются без ответов. Конфликта как бы нет; в сознании присутствует только некритичное, острое неприятие любых запретов, в том числе и нужных для нормальной жизни. Запретные переживания приобретают характер запрещаемых.
Разрушительный потенциал запретного переживания присутствует в сознании человека ужасом перед самоуничтожением, надвигающимся на него вместе с данным переживанием. Именно предчувствие дестабилизации предусловия своего нормального существования порождает ужас человека перед запретным переживанием. Это же предчувствие помогает человеку отделить запретные переживания от разрешенных, последние страха не вызывают.
Несколько слов о предусловии. Предусловием существования человека в мире в качестве конечной причины своих действий является возможность бессознательного восприятия мира в качестве материнской утробы.
В контексте разговора о запретных побуждениях, дестабилизирующих психическое предусловие существования человека в мире, необходимо остановится на инцестуальном возбуждении, как на обладающем наибольшим разрушительным потенциалом по отношению, как раз, предусловию существования человека в мире. Ужас, испытываемый человеком, оказавшимся перед возможностью инцеста, вызывается предчувствием потери возможности жить в материнском мире. После инцеста мальчик остается не только без матери, ставшей ему женщиной, но и без отца, который превращается в его врага. У девочки, соответственно, все наоборот. После инцеста ребенок, по сути, остается без родителей.
NB. Ужас человека перед инцестом обусловлен кроме всего прочего еще и тем, что инцест находится в логике завоевания матери, предопределен данной логикой. Можно сказать, что инцест навязывается человеку логикой его борьбы с отцом за обладание матерью. Получается парадоксальная ситуация, из которой человеку самостоятельно выбраться очень сложно: борьба за обладание матерью приводит к необходимости ее потери.
Страх потери матери, пережитый ребенком когда-то в детстве, неожиданным образом возникает перед ним вновь, когда он уже практически выиграл борьбу за мать, получив возможность полного обладания ею. Причем, потеря матери в инцесте возникает как цель, которую ребенок должен сам перед собой поставить, если он не хочет статься без матери. А если он не сможет преодолеть страх перед инцестом, то помимо разочарования матери он окажется еще и ни на что не способным ничтожеством, о чем он с ужасом догадывался с момента водружения однополой родительской фигуры на место своего сверх-Я. Я думаю, что ужас перед инцестом является страхом потери матери, пережитый ребенком в детстве, многократно усиленный необходимостью стать автором этого же аномального переживания.
Запретные побуждения дезорганизуют работу психики даже оставаясь только побуждениями к действию. Так например, человек начинает паниковать обнаруживая у себя всего лишь отсутствие отрицательной реакции на гомосексуальный стимул.
Наличие у запретных побуждений такого мощного разрушительного потенциала заставляет человека вытеснять его из сознания. Однако избавиться от запретного побуждения крайне сложно, особенно проблематично вытеснить именно запретные сексуальные побуждения.
Представление о запретном сексуальном удовольствии неожиданно для человека оказывается в логике его представления о вечном празднике, к которому он сознательно стремится. Там, в этом вечном празднике, не должно быть никаких запретов; там человек должен быть абсолютно свободен для любого опыта, тем более, для опыта удовольствия. В сознании запретное сексуальное побуждение проникает через предвкушение свободы от запретов и табу. Именно потому, что запретное сексуальное побуждение может сойти за атрибут свободы, человеку так трудно вытеснить его из сознания. Разрешение проблем кажется человеку таким близким и простым (достаточно решиться пережить запретный оргазм и ты – Бог), что он часто срывается в эту иллюзию и …называет себя Богом.
Навязчивость запретных сексуальных побуждений обуславливается, помимо всего прочего, еще и недоступностью их для непосредственного опыта: предчувствуя разрушительный потенциал запретного побуждения человек, естественно, не стремится прожить его непосредственно. Разрешенные удовольствия, напротив, оказываются не такими привлекательными как запретные, именно в силу их доступности для опыта. Прожив разрешенные удовольствия и не найдя в них настоящего удовольствия, то есть, возможности реализации своей конечной причинности, человек теряет к ним интерес, если, конечно, они не являются атрибутом божественности, к атрибутам божественности человек редко когда теряет интерес.
Оставаясь за гранью непосредственного опыта запретные сексуальные побуждения сохраняют свою притягательность для человека, суля ему нечто из ряда вон выходящее. Притягательность запретной сексуальности подогревают сумасшедшие: доказывая окружающим свою избранность они не только переходят черту аномального сексуального опыта, но и всячески демонстрируют какое неземное наслаждение они при этом испытывают. И надо сказать, авторы этих спектаклей часто оказываются весьма талантливыми людьми, способными делать настоящие шедевры. Приглядевшись к этим красочным постановкам всегда можно почувствовать запах сумасшествия, но это если вдаваться в нелицеприятные детали; а если не вдаваться, да издалека, то вполне можно обмануться: все, действительно, выглядит как "вечный праздник". Лицезрея всю эту "дольче виту" человек, не потерявший еще чувства реальности, приходит в глубокое уныние, ему кажется, что только потому, что он трус и ничтожество он не может решиться переступить черту эстетического отвращения и вкусить запретных сексуальных плодов.
NB. Для того чтобы вытеснение запретного побуждения состоялось в сознании не должно быть даже удовольствия от предвкушения его потенциального присутствия. Человек находится внутри образа, блокирующего возможность появления в сознании удовольствия от предвкушения потенциального присутствия запретного побуждения.

Сила предожидания запретного удовольствия тем выше, чем дальше представление о нем от сознания. В вытесненном состоянии, то есть, в качестве отрицаемой возможности, его сила достигает максимума.


[1] Подробно об этом я останавливался в работе «Атрибуты субъективности»
[2] Я использую кавычки, потому что говоря "Бог" я имею в виду представление субъекта о конечной причине мира, а эти представления могут быть весьма разнообразными. В качестве конечной причины мира может выступить не только некий невидимый властитель над миром и людьми. Обожествлению субъект может подвергнуть все, что угодно. Начиная, человеческим разумом и, кончая, амулетами всех мастей; все, может занять место конечной причины в мире субъекта.